Курс психоистории. Часть 1

9 February 2018

Курс психоистории. Часть 1

Синопсис

В науке обычно видят инструмент точных измерений, способных предсказать результаты некой практики. Практическая ценность физики состоит, например, в том, что мы, прежде чем сунуть пальчики в электрическую розетку, из физической теории знаем, что там живет электричество, которое можно описать при помощи чисел.

Измеряя электричество, мы затем приходим к ожидаемым результатам. Электрики не погибают при каждом контакте с проводами, потребители электроэнергии в норме не разоряются в конце месяца.

Теория позволяет предсказывать будущее. Маленькое будущее электрической розетки или большое будущее человечества, пользующегося электричеством.

Но когда дело касается поступков людей, «науки», которые пытаются их описывать, история, психология, или производные от этих «наук» экономические и политические теории, ничего измерить и предсказать не могут.

В тихой заводи, где каждый день происходит одно и то же, трудно пробудить интерес к истории происходящего. Другое дело, когда человек чувствует непрочность своего существования.

Я оказался в подобной ситуации в 1995 году, когда был направлен на дипломатическую службу в Бирму. Каждый день в Москве ждали десяток обоснованных предсказаний о том, что случится в Бирме завтра. Тогда я и задумался о теории.

Дипломаты чаще всего получают историческое образование, так это было и в моем случае. Однако в моем багаже не оказалось ключей к объяснению процессов в бирманской электрической розетке: удержат ли военные власть, освободят ли они лидеров оппозиции, договорятся ли о мире с Западом, и что в связи с этим станется с нашими контрактами на сотни миллионов долларов?

Я мог давать ответы как человек, проживший несколько лет в Азии, как приятель китайского дипломата, как читатель официальной газеты, как партнер по теннису бирманского военного, но только не как историк. Вот почему я заново занялся изучением азов истории.

Физики знают, из чего состоит электричество. А из чего состоит история?

Позже в Москве мне довелось познакомиться со школьным психологом, оказавшимся в драматической ситуации. Ученик убил учителя. Мог ли психолог предсказать такое развитие событий?

Оказалось, что у психологов те же проблемы: они не знают, из чего состоит психика и как ее измерить. Что подростковая агрессия существует – известно. Но насколько близок подросток к тому, чтобы принести в школу винтовку и начать стрелять? Понять это невозможно, не зная, что в человеческих действиях может быть измерено и какими средствами?

Ощутимый пробел в их картине мира должны ощущать и разработчики информационных технологий, близко подошедшие к измерению социальной реальности. Но что должно быть в ней измерено? Лишь разобравшись в этом, архитекторы систем IT смогут совместить их с политикой, создать новое общество, живущее в науке.

От первых попыток до этого курса прошло более пятнадцати лет, прежде чем появилась психоистория, дающая ответы на вопросы «что» и «как». Способ измерить историю.

Практическая ценность нового подхода объединила вокруг семинара психоистории деятелей гуманитарной науки, педагогов, инженеров, людей из мира кино из России, Германии, Латвии и Франции.

Ниже читатель найдет программу моего курса, которому в текущем году исполняется 6 лет.

Евгений Милютин, 2018 г.

milutinev@rambler.ru

Мышление Запада

Лекция 1. Мысль и чувства

Наличие внешнего, отличного от моего «Я» мира – это почти заблуждение. Что верно с точки зрения чувств, неверно с точки зрения мысли. А мысль властвует и над чувствами.

Рассуждая на темы политики и экономики, или строя математические объекты, или погружаясь в мир квантовой физики, человеческий ум галлюцинирует, имея дело с продуктами собственной психики.

На удивление долго, однако, гуманитарное знание никак не связывало психические и исторические явления. Это продолжалось до тех пор, пока автору этого курса не удалось обнаружить историческую последовательность в работе 8 программ мышления.

Сначала включается логика, затем – сенсорика, этика, интуиция. Это похоже на волновой процесс: внимание социума смещается по шкале от рационального знания к чувственной стороне мышления. А затем все повторяется, но с другим знаком: интерес к внешнему миру сменяется интересом к внутреннему миру. Одна волна сменяет другую. История все время переключается между 8 программами и 2 волнами с разными знаками. Так возникла психоистория, история волн, образованных последовательным включением и выключением программ мышления.

Лекция 2. Предмет психоистории и мыслящий аттрактор

В первой лекции мы обратились к теории Карла Густава Юнга и указали на последовательность смены 8 разных программ мышления в истории.

Теперь следует сделать следующий шаг, чтобы обнаружить нечто, что является сверхструктурой, управляющей этими программами. Что-то, что существует независимо от них и пользуется ими как средствами.

Математике – а математика знает всё! – известны подобные объекты. Их называют странными аттракторами.

Самой поразительной особенностью этих мыслящих супер-структур является притягивающая сила, позволяющая удерживать внутри аттрактора локально нестабильные мыслительные последовательности – то есть, попросту, нас самих как мыслящих существ. Ключевым пунктом второй лекции является утверждение, что странные психоисторические аттракторы — это главные движущие силы истории.

В отличие от традиционных спекулятивных понятий, таких как «общества», «классы», «страты», «цивилизации», «этносы», представляющих собой различные самооценки, производимые локальными последовательностями мысли, которые могут быть неточными, предвзятыми и ошибочными, концепция психоисторического аттрактора гораздо ближе к тому, что требуется от измерительных инструментов, применяемых в науке.

Различие здесь такое же, как между впечатлением человека о том, что его «лихорадит», и точным медицинским суждением, делающим выбор между малярией и гриппом.

Будучи продуктом многих «мыслящих вещей», история сама является мыслящей вещью. Странная супер-структура, движущаяся во времени, это не собрание «фактов», а целостность, о которой можно сказать, что «чем больше она меняется, тем больше остается собой». Выслеживание истории по ее следам составляет содержание дальнейших лекций курса.

Для европейца началом выступает мир Гомера. Табличка с его именем обозначает границу лужайки перед домом, и границу времени, которое мы все еще считаем «историческим» временем. Но что-то было и до этого начала.

Лекция 3. Миф и логос

Мы уже знакомы с теорией о том, что различные программы мысли то выступают на авансцену истории, то прячутся за кулисами. Когда происходит смена типа мышления, внезапно все меняется: политика, экономика и культура.

Вот почему, когда около IV века до н. э., выступая в суде, афинский философ Сократ защищал себя при помощи логических аргументов, произошло нечто большее, чем просто рождение логики. Возник психоисторический аттрактор, выстроивший траектории мысли на неизведанных дотоле путях рационального познания и преобразования мира. Греки первыми научились добывать новое знание, используя несложные операции с обычным разговорным языком. Смещенным со своего пьедестала оказался миф, а вместе с мифом, – интровертная интуиция.

Мышление, видевшее перед собой не море, но живую бездну, не могло с этим жить – однако, не умерло. Ушедшее за кулисы истории убеждение в том, что мифологические миры не просто могут существовать, но, наверняка, существуют, возвращается в наше время вместе с технологиями дополненной реальности.

Лекция 4. Формулы и произведения. Введение в тайную социологию греков

Понятие формулы – это важнейшее достижение греческой мысли, для современника спрятано в области самоочевидного. Вместе с тем, формулы воспринимаются в качестве необязательного знания. Они нужны математикам или, например, фармацевтам.

Если попросить даже образованного человека указать на понятия, синонимичные «формуле», то вряд ли кто-то вспомнит больше одного примера. Социологи не станут и пытаться, так как, по их мнению, в социальной науке не может быть формул. Возможно, поэтому они постоянно оперируют формулами, путая их с произведениями!

Например, сплошь и рядом рассуждают о росте «экономики», хотя ясно, что экономика – это идеальная формула, а расти или уменьшаться могут, например, доходы производных от этой формулы живых объектов, состоящих из людей. В университетах социологи рассказывают себе и, к сожалению, своим студентам, о демократиях, диктатурах или других формулах так, будто они существуют не в психическом, а в физическом мире. Но никто не владеет техникой обнаружения реальных, в жизни существующих социальных объектов, никто не умеет описывать их свойства. Неразличение формул и произведений на практике приводит к слепоте в отношении будущего, к «планированию» методом проб и ошибок.

Значительную часть очередной лекции мы посвятим препятствиям на пути познания социальных явлений и предсказания их будущих состояний, свойственных современной гуманитарной науке, которая и сама стала важнейшим препятствием себе. Затем мы познакомимся с греческими методами выведения общих формул и обнаружения свойств конкретных социальных объектов.

Лекция 5. Власть наихудших

Произведение Платона «Государство» (Πολιτεία) по двум причинам заслуживает особого места в этом курсе. Платон был первым, кто связал историю и психику, высказав самую раннюю идею психоистории, хотя ему явно не хватило математики. Его психоистория не была измеримой. Тем не менее, и это вторая причина, столь многое было им предсказано в истории, включая и научное государство, которое только возникает, что вся история человечества может быть названа заметками на полях его «Государства».

Аргументы в пользу неизбежности «власти наихудших», то есть, власти в интересах самой власти, а не подвластных, управления в интересах управляющих, а не управляемых, в диалоге приводит сначала софист Фрасимах, а затем друзья Сократа Главкон и Адимант. Если бы было верным все то, что они наговорили, человеческая цивилизация давно бы исчезла.

Опровержение власти наихудших, составляющее предмет «Государства», есть также, в своей основе, предмет науки об обществе.

Лекция 6. Власть наилучших

Часть учения Платона о политике – то, что объединения людей возникают вследствие выгод разделения труда – принимается и современной социологией, будь то в ее либеральной версии или марксистской (других «социологий», имеющих академический статус, не существует). Хотя современные социологи не любят ссылаться на истинного автора основных идей социологии, их главная беда состоит не в этом.

Они дочитывают «Государство» лишь до этого места, где государство возможно, где есть некие предварительные условия государственности, но нет еще самого государства. Затем социологи делают странный вывод: раз есть условие государственности в виде разделения труда, то из этого условия автоматически возникнет и само государство.

Будто бы обращаясь к нашим современникам, ученым и политикам, Платон иронически заметил:

«Так неужели же благодаря знанию плотничьего искусства государство следует назвать мудрым и принимающим здравые решения? Вовсе не из-за этого, иначе его следовало бы назвать плотницким. Значит, хотя государству и желательно, чтобы деревянные изделия были как можно лучше, однако не за умелое их изготовление можно назвать государство мудрым. …в нашем государстве мы обнаружим, что сапожник – это сапожник, а не кормчий вдобавок к своему сапожному делу; что земледелец – это земледелец, а не судья вдобавок к своему земледельческому труду, и военный человек – это военный, а не делец вдобавок к своим военным занятиям».

«Делец вдобавок к своим военным занятиям»! Или фермер, да заодно и судья. Да уж, многого, пожалуй, современная политика не поняла в иронии Платона.

Лекция 7. Высшая полития

Политиков Платон не считал чем-то очень важным, сравнивая их с породистыми щенками. Но и популисты, будь то от капитала, или от труда, не найдут в «Государстве» хороших новостей – народ и дельцы пусть только трудятся в народном хозяйстве. Быть властью их Платон не пригласил.

Тогда кто же главный? Главным в «Государстве» Платона оказывается Университет, и за этим выводом стоит логика, которую трудно не признать железной. Эта логика увлекла однажды А. Азимова, который переписал Платона в своем лучшем произведении «Академия».

Идеалом же самого Платона была академическая республика пифагорейцев, некогда существовавшая на юге Италии.

Лекция 8. Космические цели политии

Античному человеку было ясно, что квадратное сооружение ссылается на умозрительный квадрат или, иными словами, на идею квадрата. Греки пытались манипулировать геометрическими идеями таким образом, чтобы обнаружить общий источник известных им идеальных форм – квадратов, треугольников, прямых и т.д. В представлении Платона геометрия была чем-то вроде математической государственности. Из ее среднего положения мы могли бы двигаться вниз, к практике, создавая полезные нам материальные формы на основе твердо установленных геометрических аксиом, или вверх, отыскивая самую-самую главную Аксиому.

Такую же роль играют в политии ее законы, составляющие ее сердцевину. Практика строится от них, не подвергая их сомнению. Однако, желая отыскать исходную аксиому нашего существования, мы обязаны подвергнуть политику сомнению, отнестись к ней как к подлежащему анализу материалу, обусловленному пока неизвестным нам началом.

Поиск такого начала составляет содержание дальнейших книг «Государства».

Лекция 9. Деградация политии

Восьмая книга диалога «Государство» представляет собой интеллектуальную загадку. Учебники философии обычно сообщают, что в этой книге Платон описывает пять типов государственного устройства, из которых наилучшим он считает аристократическое государство. Такое описание действительно можно найти, но свести его смысл только к классификации, – значит, ничего не понять в тексте. Или, как сказал однажды Гегель, прослушав все звуки, не услышать музыки.

В действительности Платон сообщает читателю нечто более важное, чем то, что есть такие-то и другие типы государств. Любая полития, достигнув вершины, доступной человеческому разумению, затем подвергнется саморазрушению.

Это все равно, что сообщить человеку, что он родился, учился, женился, приобретал какой-то опыт лишь для того, чтобы умереть. Но именно такое послание и составляет суть восьмой книги.

Это, к сожалению, правдивое послание. Люди смертны, и психоисторические аттракторы тоже смертны. С античной цивилизацией произошло именно то, что предсказал ей Платон.

Лекция 10. Наблюдение жизни как условие жизни

Греческая мысль заложила основы современного естествознания и теории политики, создав язык понятий, которыми мы до сих пор описываем Космос и наше Общежитие. Но главное достижение греков относится к области психологии.

Психология, сохранив в себе греческое название области знания (учение о душе), не сохранила понимания своего предмета как фундамента мировоззрения, морали, политики и, неожиданно… физики.

Аристотель переворачивает привычную нам картину мира. Не данность мира является условием его восприятия. Напротив, восприятие мира является условием его существования.

Непосредственно в своем самосознании мы неспособны уместить подобное знание, поскольку наше индивидуальное самосознание слишком мало, оно является микроскопической частью среды действия, создающей мир. Но если бы мы могли рассматривать мир с позиции всей среды действия, мы, вероятно, увидели бы мир близким к тому описанию, какое оставил Аристотель.

Вероятно, мы увидели бы реальность идей и фантазий, и размытость материальных определенностей примерно так, как в «этом мире» мы наблюдаем дрожание кадра. Изнутри среды действия, чтобы присмотреться к чему-то материальному, нам приходилось бы постоянно ставить колеблющуюся материю на паузу.

То, что психика «есть часть той силы» - этот вопрос может и не занимать какие-либо умы, кроме умов философов. Но что делать с моим «Я», напротив, интересно каждому, ведь психика предстает перед внутренним взором любого человека именно в качестве самосознания.

Греки, Платон и Аристотель, познакомили нас с комплексом идей – не только их мыслей, но вообще всех идей, входящих в арсенал Теории: вплоть до постиндустриального общества и квантовой механики. Но что получается из этих идей? Об этом лучше спросить у римлян. Рим – это учебник общественной практики.

Лекция 11. Психотип истинного римлянина

Если нам нужна не просто история, а наука об истории, тогда требуется привязать исторический процесс к повторяющимся и, следовательно, типичным событиям.

Очевидные недостатки известных моделей истории заставили автора этого курса предположить, что ее повторяющиеся типичные события ищутся не в той области, в которой их можно обнаружить: это не могут быть ни памятники идей, ни материальные вещи, ни, тем более, вмещающие ландшафты.

Что же пропущено? Очень просто: сам человек.

Нельзя свести историю человека к тем вещам, которые человек изготавливает или которыми пользуется и потому человеческая история не может быть историей стиральных машин и принтеров. Нельзя говорить о человеке и как о биологическом существе в том же смысле, как ставится вопрос о биологической истории, которая, например, рассматривает происхождение и эволюцию видов живых существ. Наконец, добавим, что человеческая история не совпадает и с историей духовного творчества: это не история конкретных произведений в области литературы, театра, философии и т.д.

Во всех названных проявлениях человеческой деятельности их смысловой основой выступает психическая организация человека.

В очередной лекции предлагается взгляд на возникновение Рима как на производное от психотипа истинного римлянина.

Лекция 12. Начальники и подчиненные. Борьба психотипов

Окончательная победа над Карфагеном в 146 г. до н.э. обернулась для Рима столетием скорби. Республику сотрясают скандалы, ее сенаторы соперничают в коррупции, ее армии терпят поражения или сражаются между собой, народ доходит до крайней нищеты, а знать – до крайностей распутства и позора. Финансовые воротилы втягивают общество в долговые сети, богатые рабыни покупают аристократов для любовных утех, никто не чувствует себя в безопасности: трибуны становятся жертвами заказных убийств, наемники сжигают даже Сенат, разоренные крестьяне сбиваются в банды. Рим ли это? Победитель Ганнибала и греков Публий Сципион запрещает хоронить себя в Вечном Городе, наглый варвар предсказывает ему скорую гибель.

Рассмотренный нами ранее экстравертный мыслительный тип римской знати был физически истрачен Римом в ходе Пунических войн, жертвами которых стало критической число представителей элиты.

На смену павшим лидерам приходят их заместители, помощники, ближайшие соратники. Достаточно очевидно, что начальники отбирают своих подчиненных. Но как они это делают, по каким принципам?

Психоистория позволяет объяснить, как происходит смена доминирующего психотипа в аттракторах.

Лекция 13. III век Империи. От власти народа к народной монархии

Очередная тема курса позволит нам проследить дальнейшие судьбы римских психотипов.

В ходе проскрипций возглавляемые Суллой сенсорики окончательно ликвидировали в Риме даже намеки на власть логиков.

Веселые собутыльники, жизнерадостные полковники, «отцы солдатам» и «опытные хозяйственники» – они ввергли Рим в бесконечную череду кровавых актов «чисто мужского соперничества», когда Рим уже не мог объединять и строить, поскольку был занят бесконечным переделом построенной предками империи.

Политика Рима оказалась в руках народных масс, прежде всего, в руках легионеров, номинальным правителям империи в этот период редко удавалось удерживать власть дольше нескольких месяцев.

Когда же сенсорная энергия рассеялась, реформы Диоклетиана открыли новую страницу истории античности: эпоху народной монархии, «замешанной» на еще одном типе мышления, с которым мы до сих пор не сталкивались.

Лекция 14. Римское мышление на пути к своему концу. Интроверсия и интуиция

В противоположность греческой политии, предусматривавшей живую связь гражданина и полиса, Рим выдвинул на первый план систему формального права, не требующую непосредственного участия индивида для своего воспроизводства. Обратной стороной формализма становится борьба за власть в верхах империи, свободная от влияния каких-либо политических или моральных идеалов. Теоретическая мысль в римское время ушла из политики, перестала быть предметом внимания администраторов и вообще стала частным занятием «для себя».

В центре ее внимания оказалась не общественная мудрость, а стоящий вне общества мудрец. Более характерным становится убеждение философов в том, что не разум должен соглашаться с миром, а, напротив, мир должен предоставить субъективной мысли полную свободу и подчиниться ее произволу.

Неудивительно, что новый стиль философствования привлек на свою сторону, прежде всего, интровертные интуитивные натуры. Они сформировали в широком экстравертном мире римской общественной жизни свой отделенный от этой жизни уголок, которому в другую эпоху предстояло затмить собой экстравертную установку. Постепенно, – и как автор склонен думать, вследствие определенной закономерности, обеспечивающей замещение одних психических типов другими, интровертные типы начинают преобладать в античном мире, пока этот мир не превращается в Средневековье.

Лекция 15. На пороге христианского мира. Плотин

Христианская мысль полностью противоположна мысли античности. Неглубокие умы видят в этом повод для симпатий или антипатий. Одна из сторон противоречия объявляется мраком и ужасом, а другая – благом. Психоистория, однако, помнит о том, что движение мысли как раз и совершается через противоположности, идет не прямым, а окольным путем.

Конец античности не был похож на демократическое правление, предвиденное Платоном. Однако философ верно угадал идейную «пестроту» конца времен, антисоциальный посыл большей части интуитивных учений.

Но интуиция не обязательно должна давать такие ядовитые цветы.

Давно замечено, что эпохи упадка привлекают также и философов. Из этого часто делают вывод, что философия сама в чем-то упадочна. Или что философия своими назиданиями лишь усугубляет страдания больного общества, не предлагая ему облегчения. Когда аттрактор близок к истощению своих возможностей в истории, помочь уже нельзя, – это верно. Верно и то, что философская интуиция не предлагает лекарств. Более того, зачастую ясный взгляд философии открывает умирающему неприятную истину: что он и должен умереть.

Наука, культура и религия – вот подлинный клей настоящего и три вида лекарств, позволяющих настоящему просто быть живым. А философская интуиция пробуждается лишь тогда, когда Антропа готова обрезать нить. Интуит видит этот образ так же ясно, как мы видим приближающийся трамвай, а если интуит еще и философ, он стремится заглянуть за образ и узнать о том, что произойдет, когда этот еще только подъезжающий трамвай растворится в дымке прошлого. Его современники находят его предсказания слишком ужасными. Его непосредственные потомки, пассажиры предсказанного трамвая, находят свой маршрут и средство передвижения настолько очевидными, что им никак не понять, почему для предсказания подобной очевидности вообще потребовались какие-то усилия. Слишком недавнее прошлое они, как правило, находят нелепым и смешным. Лишь когда новое очевидное настоящее подходит к очередному неочевидному концу, тогда новые люди конца времен начинают почитать прародителей гибнущего настоящего, начинают восхищаться их интуицией, искать в их книгах уроки вечности. Настоящие мастера философской интуиции имеют несчастье принадлежать к той категории писателей, чьи книги встречают одобрение не просто после их смерти, а после смерти многих поколений людей. Но философия всё же не является вестником смерти. Она вестник будущего.

Лекция 16. Град Божий

Предвосхищенный интуицией, христианский мир получил начало от логики. Мышление Августина Блаженного, создавшего западное христианство как логическую интровертную систему, удивительно точное в понимании человека, оставляет, вместе с тем, ощущение строгости к объекту исследования; это холодная, отстраняющая мысль. Возможно, так мыслят хирурги, спасающие жизни.

Град Божий, построенный Августином в мысли, это спасающий, но очень строгий Град. Задачи, доставшиеся его трудам, и не допускали никакой мягкости к объектам спасения. Этическая программа Диоклетиана, многократно повторенная византийскими императорами, если и работала, то лишь там, где этики могли дополнить ее греческим огнем.

Благодаря постоянным военным экспедициям Византии, христианский Восток устоял. Но западное христианство оказалось брошенным в океан чужеземного варварства. В Италии, Испании, Галлии, или в Северной Африке, где проходило служение Августина, под христианским спасением понималось спасение жизни христиан. А в этом они могли рассчитывать только на свои силы, значительно уступавшие силам варваров.

Лекция 17. Схоластика. Тупик или окольный путь разума?

Античный мир признал природу в качестве объекта познания. Почему из этой фундаментальной идеи, разделяемой и современной наукой, не возникла сразу современная наука? Зачем потребовались вековые блуждания в германском лесу с верой – но, по-видимому, без разума?

Ответ состоит в том, что античная спекулятивная мысль не различала собственно природу и природу мысли, и потому стремилась увидеть в сознании человека то же, что и во внешнем мире. Это то и стало роковой ошибкой, вследствие которой линия теоретической мысли, подобно стеблю вьющегося растения, столкнувшегося со слишком высокой стеной, не продолжила прямолинейный рост, а вышла на спираль. То, что выглядит на коротком отрезке в полторы тысячи лет как попятное движение или регресс, в действительности представляло собой уловку разума-вьюна в попытке перебраться через стену.

Такое предположение не противоречит общеизвестным обстоятельствам истории, в которых обнаруживается циклическая смена экстраверсии и интроверсии. Ход истории демонстрирует следующий рисунок: шаг вперед, во внешнее, шаг назад – внутрь себя.

Что именно находит разум внутри себя, – этого мы о себе, к сожалению, не знаем. Но сама необходимость заглядывания внутрь самости заставляет предположить, что эта самость должна разительно, принципиально отличаться от всего того, что обнаруживается во внешнем мире природы.

Лекция 18. Эпоха без названия. 1450 – 1650

То, что происходило в Европе ранее 1450 года, мы называем Средневековьем, вспоминая сразу рыцарей в латах, дам в высоких головных уборах, крестовые походы и чуму. Понятно и то, что было после 1650 года: это ни что иное как Современность, время машин, науки, коммунистических революций и мировых войн.

Но о двух веках, пролетевших с 1450 по 1650 годы, у нас нет целостного представления, выраженного в имени. Или, может быть, у этого отрезка истории, отделяющего мир магии от мира техники, слишком много имен.

Мы в этом курсе интересуемся преимущественно идеями, которые мы каждый раз помещаем в матрицу 8 психологических типов Юнга, разделенных между мирами психической экстраверсии и психической интроверсии. Эти миры несовместимы, но сменяют друг друга в истории. Когда проигрывает один мир, выигрывает другой.

Когда такая смена психической установки происходит, носители проигравшей установки должны воспринимать картину эпохи как катастрофу, конец мира – и это, и правда, конец их мира. Но сторонники побеждающей установки видят эпоху как Возрождение, и это, и, правда, возрождение их мира из временного небытия.

Таким образом, мы можем принять термин Ренессанс или Возрождение применительно к эпохе без названия, 1450 – 1650, однако, мы должны сделать уточнение, указав на возрождение экстраверсии.

Новая мысль стремится видеть мир не как целостность, будь то природную или божественную, а как совокупность фактов, наблюдаемых мыслящим индивидом, как его опыт. Познание теперь должно строиться от частного к общему. Судьей становится частный рассудок, происходит образование познающего индивида – в этом суть идеи Нового Времени. Разрушение оптимистичной концепции индивида-строителя мира и перенос акцента на безразличную персону, удаленную от этого мира, будет знаменовать водораздел между Новым и Новейшим временем.

Лекция 19. Расчеловечивание веры и обмирщение истины

Наука исходит из того принципа, что известный ей опыт – это и есть истина. Поиск истины в науке сводится к расширению опытного знания. И это фактическое знание, и эта потребность в его расширении возводится в Абсолют. Исчезает ключевой вопрос античной и средневековой мысли, хотя и ставившийся по-разному: «зачем я это знаю». Вопрос об отношении знающего индивида и знания как такового исчезает, растворяется в убеждении, что знание необходимо связано с индивидом, по своей природе индивидуально и материально, так как его носителем является материальный субъект, это знание материального субъекта.

Хотя новая наука и декларирует заимствованное у древних «стремление к познанию», в действительности ее мотивация становится всё более безадресной. Хотя декларируется идея знания как объективной реальности, реальность представляет собой ум субъекта познания, что делает новую науку гораздо более субъективной, чем это можно сказать о мире античной или схоластической учености.

Похожий процесс индивидуации становится визитной карточкой всей сферы духовной повседневности Нового времени. Повседневная жизнь, правда, выходит из-под мягкого в конце Средних Веков гнета традиционной церкви, но оказывается в гораздо более деспотичном подчинении у «святых купцов», убедивших себя, что к спасению в Царстве Божьем предназначены только они, свидетельством чему является наличие у них денег.

Лекция 20. Размышления Декарта о первой философии

Характеризуя Декарта, Гегель писал, что тот говорил людям настолько простые вещи, что в них было даже что-то детское. И такие вещи, казалось бы, не заслуживают даже звания философии.

Если бы не два обстоятельства.

У Декарта был редкий дар выбрать из всего многообразия идей максимально продуктивные направления работы мысли. Вторым редким даром французского мыслителя было умение связать некоторые положения теории, по отдельности известные, но таким образом, как это никому не пришло в голову. Пожалуй, никто не указал так точно и так просто на связь индивидуального мышления и Космоса, как Декарт, сделавший условием этого мышления геометрические аксиомы, а условием существования Космоса – мышление.

Когда в 1641 году в «Размышлениях о первой философии» Рене Декарт сказал «я – вещь мыслящая», он сказал сразу две важные для науки вещи, открыл перед ней два пути.

Первый путь превратил науку в то, чем она стала и чем гордится. Знание о чем-то, или, как говорят некоторые философы, в отражение, в зеркало. Описывая результаты своих занятий, ученые сообщают: видели новую лягушку, открыли экзопланету, сфотографировали следы элементарных частиц, нашли окаменелость. Большая часть новостей науки именно об этом, о том, что отразилось в зеркале мышления.

А из этого отражения уже происходят все вещи, например, бензин.

Очевидная полезность первого пути примирила общество с тем, что об устройстве самого этого зеркала знать не обязательно. Ведь оно и без того работает. С другой стороны, опыты физиологов никакого зеркала в нас не обнаружили. Мы знаем, что мы знаем, но мы не знаем, чем и как мы знаем.

Ответ «головой» уже не подходит. В голове искали.

Мы не знаем, что такое мысль, и даже где она локализована.

Между тем, исследование способности мышления, или устройства зеркала Декарт считал самым важным научным занятием. Физику он сравнивал со стволом дерева, а его корни, на которых все держится – именно с тем, о чем мы пока не имеем понятия.

Лекция 21. Amargi. Возвращение Модерна к Матери

Пробуждение у греков критического мышления, зафиксированное в истории Троянской войны, началось с оспаривания Судьбы, которую хранили вселенские Матери. Победа Ахилла означала победу над материнским мышлением. Философия, ставшая продолжением игры с Судьбой, не могла не усвоить высокомерного отношения к тому, что для Матери является фундаментальной истиной: женщина производит жизнь из частности себя.

Нет, говорила античная, а затем и христианская философия, это неверно. Не женское тело есть начало мира. Началом мира является формула мира.

Эта точка зрения правила миром 2500 лет, пока деятели Модерна не обратили свой взор от духа вновь к телу. Бегство от формулы, выраженной в христианстве идеей отцовского логоса, было названо свободой. По иронии Судьбы – хотя ученые Модерна этого не знали – древнейшее из известных ныне слов, обозначающих свободу, amargi, переводится с аккадского языка как «возвращение к матери».

Лекция 22. 375 лет в мире Гоббса

Общей для либерализма, коммунизма и национализма отправной точкой является представление Томаса Гоббса об индивиде как о живой, материальной сингулярности, ни с чем иным онтологически не связанной, чья способность мыслить представляет собой, подобно чистому листу бумаги, простое отражение внешнего мира. Именно из такого индивида развертывается мир, конструируемый идеологиями Модерна.

Идеология – тип феноменов мысли, пусть и не совсем новый, но все же такой, с которым мир, предшествующий Модерну, очень давно не сталкивался. Господство идеологий, по-видимому, прошло свой пик во второй половине XX века и постепенно сходит на нет. Вместе с идеологиями уходит из мира и мышление Матери, не имевшее логической или эмпирической основы, представлявшее собой чистую земную эмоциональность. Песнь Земли, в отличие от мелодии Неба.

Рассказ о Гоббсе открывает наше знакомство с коротким веком идеологий. В этой лекции мы также рассмотрим основные положения либерализма – старейшей из идеологий, в ученичестве у которой и в опровержении которой возникли и две другие.

Лекция 23. Долги и обязательства. Мифы о меновой торговле и природе денег

Сначала была меновая торговля, потом деньги, и только после этого возник кредит. Если взять книги по истории денег, там, как правило, речь идет только о чеканке монет, или об изготовлении банкнот, а вот дискуссий о кредитных отношениях в них почти нет.

Это не просто упущение.

Когда деньги рассматривают вне связи с долгом как разновидностью морального обязательства, и когда, далее, деньгам приписывают, преимущественно, роль средства обмена, и когда обмен рассматривается как особая реальность – экономика, живущая по точным законам, наподобие законов физики, но только измеряемых деньгами – то тем самым пытаются доказать неприменимость других важных, но не точных, не имеющих в глазах либеральных экономистов статуса «закона» процессов общественной жизни к задачам экономического анализа, и, собственно, к зарабатыванию денег.

Пусть мораль, политика, культура будут чем угодно, пусть в общественной системе нет ни грана доверия, или, напротив, там присутствует высокая степень доверия, пусть правила социальной игры определяет банковское лобби или совет племени, все это – согласно либеральной экономической науке, не должно иметь ни малейшего отношения к тому, как устроены орбиты денег и товаров в рыночной системе обмена. Лишь тогда, когда в эту святую экономическую объективность попадают камешки порочного социального порядка, нормальное движение экономического механизма к всеобщему благу может быть нарушено.

Теория простая, доступная и студенту. Ее единственный минус в том, что она совершенно не верна.

Лекция 24. Тайна денег

Хотя красивые жены старейшин африканского племени леле, очевидно, являются символами их власти, в чем состоит ценность еще одной молодой жены старейшины для самого старейшины, давно вышедшего из репродуктивного возраста, все же не очевидно. Вот если бы старики выдавали этих женщин замуж за молодых подчиненных! – Об этом мечтают сами молодые мужчины-леле, и такие факты мечтали обнаружить антропологи.

Но ничего подобного зафиксировать не удалось. Вместо простого объяснения несправедливого обычая иметь много жен, которыми не можешь воспользоваться, антропологи нашли у леле еще немало странных или, во всяком случае, неудобных на первый взгляд обычаев.

Но женщины леле, кажется, довольны своим положением. Исследователи заметили, что они растут кокетками и каждая из них уверена, что может заполучить столько мужей, сколько захочет, особенно, если на нее обратят внимание иностранцы.

И, правда, женщинами леле восхищаются не только соседние племена, но и модельные агентства стран Запада. Тем не менее, на общественном прогрессе африканского народа экспорт женщин нисколько не отразился: леле живут в условиях каменного века.

Карикатурные, на наш взгляд, матримониальные обычаи леле очень похожи на то, как в более развитых обществах ведут себя… деньги.

Деньги имеют обыкновение скапливаться у немногих экономических «стариков», которым в таком количестве, они, казалось бы, не нужны.

Лекция 25. Долг и прощение долга. Вечный спор о деньгах, обществах и власти

Идея денег, возникающих в качестве удобного средство обмена, кажется простой, интуитивно понятной. Однако эта идея неверна. Антропологические исследования ее не подтверждают. И даже более того, те же исследования указывают, что примитивные общества практиковали «экономику дарения», делавшую обмен возможным без посредничества денег.

«Экономика дарения» кажется еще менее вероятной причиной возникновения денег, чем легендарная «меновая торговля» Адама Смита.

Наконец, соединение множества технологий в Технологию на фоне набирающего силу процесса исчезновения труда ставит вопрос о неэкономических функциях денег – как ни странно прозвучит эта новость для ушей экономиста.

Лекция 26. Точность статистики и смерть социального леса

Иван Шишкин, Леонид Леонов, Антон Чехов – эти деятели русской культуры, каждый по-своему, обращались к теме леса, причем в их творчестве природа оказывается жертвой, она неблагополучна в сожительстве с человеком. Отечественному наблюдателю, особенно современнику, эти обращения не до конца понятны. Рубка леса… Ну и что? До лесов ли?

Начать можно с простого заявления: до начала модернизации все европейцы жили в окружении лесов. «Куда бы ни шел человек Средневековья, он шел через лес», - писал Йохан Хойзинга. В лесах жила не только деревенщина. Европейские города, и, в широком смысле слова, вся система социальных отношений традиционного общества также представляли собой нечто вроде леса: естественно сложившегося и очень сложно устроенного. Замечено это было много позже. Значительно позже того момента, когда эта система естественных связей полностью исчезла. Книга «Одномерный человек» Герберта Маркузе была впервые опубликована в 1964 году. Одномерный человек – это новый человек, это итог очень многих социальных упрощений. Человек Средневековья, напротив, был многомерным существом, неотъемлемой частью очень сложной еще более многомерной системы, которая начинает исчезать под воздействием силы государства Модерна примерно с XVII века.

Лекция 27. Марксизм и близкое будущее

Модерн в целом и марксизм в частности предложили создание общества справедливости в ближайшем будущем. Такой перспектива коммунизма виделась уже классикам марксистской теории, а вслед за ними многие поколения марксистов обосновывали близкий переход к коммунизму гигантскими производительными силами науки, техники, и рабочих армий, уже имевшимися в наличии.

Не мышление человека должно было пережить коммунистическую трансформацию, но те вещи, которые производил труд человека на фабрике или в лаборатории – новые машины, средства сообщения, или керосин, или кринолин, и т. д. делали ненужными старые формы общественной организации. Коммунизм должен был произойти от паровоза.

Ф. Энгельс однажды заметил, что идеология буржуазии – это ложное сознание. Но не оказались ли авторы материалистического коммунизма и сами в плену ложных идей?

Лекция 28. Черная аристократия Модерна

Ко второй половине промышленного XIX века сознание эпохи оказалось разорванным между двумя «фабричными» идеологиями: либерализмом и марксизмом, представлявшими материальные интересы, соответственно, промышленной буржуазии и промышленных рабочих.

Однако в модернизировавшихся обществах все еще имелось немало людей, не имевших к фабрике отношения. Аристократия, церкви или крестьяне не исчезли с наступлением промышленного века. Интересы этих слоев не были представлены в духовном поле Модерна, его творцы и не пытались их выразить.

Европейские правительства, будь то в Германии или в России ожидали, что большая часть их подданных «как-то» устроится, осознав выгоды прогресса и его неизбежность. От прежних феодалов ожидали, что они научатся управлять капиталистическими предприятиями или пополнят ряды просвещенной бюрократии. Крестьянам предлагалось стать мелкими сельскими капиталистами или, получив, рабочую специальность, устроить свою жизнь в городе.

Отчасти, хотя и с большими социальными издержками, включая всплеск эмиграции, голод, массовую проституцию и массовый алкоголизм, именно это и происходило. Но далеко не все фигуры прежней игры вписались в новую. В аристократической среде марксизм, ассоциировавшийся с движением народа, не прижился. Аристократия – не народ, хотя часто сочувствует народу, если это «ее народ». Не нашел у аристократов отклика и либерализм – это ведь тоже была идеология низов, разбогатевших и оттого еще более ненавистных. К таким низам не могло быть даже сочувствия.

«Вписавшаяся в рынок» часть аристократии оставалась идеологически чуждой обеим фабричным идеологиям. Собственным ответом аристократов Модерну стала так называемая «консервативная революция», которая вовлекла многие слои европейских обществ, сопротивлявшиеся переделке их мышления и образа жизни Модерном.

Лекция 29. Машины американского счастья

Племянник Зигмунда Фрейда, создатель «науки» о public relations Эдвард Бернейс, показал американским корпорациям, как они могут использовать эгоизм масс, чтобы продавать людям товары, в которых те не нуждаются. Его влияние на американскую экономику и политику XX века было огромным.

Вряд ли он заглядывал в книги своего дяди, которому он сделал имя на Западе, но он первым понял, что фрейдизм работает в американском обществе. Объяснения, почему это происходит, его не интересовали.

Фирма Бернейса по связям с общественностью предложила корпорациям несколько важных принципов, которые и сейчас в ходу. Правда, эти принципы уже не так хорошо работают.

Хотя public relations до сих пор размахивают флагом Фрейда, природа взлета и падения всемогущего Эдди Бернейса может быть лучше понята, исходя из принципов психоистории.

Лекция 30. Сломанные машины счастья. Американская революция 1960-х гг.

Социальный порядок далеко не так эластичен, каким может быть его неприятие. В каждый момент времени доминирующим в психоисторическом аттракторе является некий тип мышления, оказывающийся на вершине властной пирамиды. Этот тип предлагает вам правила поведения в широком смысле слова исходя из того, что носители типа считают правильным для себя. Согласно этим правилам образца американских 1960-х гг., вы должны были иметь маленький дом в пригороде большого города, работать в очень большой компании, застраховать свою жизнь, смотреть вечером бейсбол, мечтать о покупке холодильника большего объема.

Что если вы принадлежите к другому типу психики?

Курс психоистории. Часть 1

По поводу лекций пишите сюда: milutinev@rambler.ru

Курс психоистории. Часть 2. Россия