Рандеву с революцией 1905 года

Трагедия 9 января 1905 года коренным образом изменила отношение к власти: из просто непопулярной она стала объектом ненависти низов и верхов, даже членов царской семьи!

Советники последнего императора опасались, что рабочие могли разгромить царский дворец, где царь не жил. Вероятно, это было меньшее из двух зол, но выбрали большее.

Почти всё, что пишут об истоках первой русской революции можно подвергнуть сомнению. В этой статье вы найдете несколько точных и почти неизвестных публике фактов, которые должны разбудить фантазию читателя. В конце концов, история - это то, что мы думаем об истории.

Читать долго, но, надеюсь, вам будет интересно.

Далее текст одной из лекций нашего клуба.

"...одним только провалом властей в управлении этой конкретной ситуацией трудно объяснить дальнейшие революционные события, растянувшиеся на целый год.

Вот если бы всероссийская политическая стачка и восстание в Москве произошли немедленно после событий в Петербурге, историкам было бы проще связать эти эпизоды одним революционным сценарием. Но в действительности существует слишком большой временной разрыв между событиями в Петербурге и в Москве (январь; октябрь – декабрь), чтобы можно было объяснить революционный взрыв эмоциональной реакцией на «кровавое воскресенье».

Сценарий, таким образом, рассыпается при первой же встрече с революцией лицом к лицу. Не так-то просто объяснить поступки ее многочисленных действующих лиц.

Еще один плохо исследованный вопрос касается руководства восстанием. В советской историографии всегда подчеркивалась роль большевиков как организаторов движения масс.

В последние годы стали больше писать об эсерах, бывших (?) «зубатовцах» и «освобожденцах», один из которых даже возглавил первый Совет в Санкт-Петербурге. Картина получается более сложная.

В Москве на Пресне наряду с рабочими отрядами, вооруженными… хозяевами предприятий, в дело вступают боевики эсеров или МВД, а Советы, как выясняется, были с самого начала под контролем либералов.

Что же могло связывать профессора П. Н. Милюкова, пресненских рабочих, эсеровских бомбистов и агентов «охранки», оказавшихся в одном революционном лагере, по одну сторону баррикад?

Вот если бы мы могли их развести по этапам, объявить одних революционерами, а других «попутчиками», или о чем-то умолчать, тогда было бы проще.

Но в этой сложности, наверно, и прячется интерес к истории.

«Это не были сплошные злодеи, как их представляли себе одни, и не были сплошные герои, какими их считали другие, а были обыкновенные люди, меж которыми были, как и везде, хорошие, и дурные, и средние люди... Те из этих людей, которые были выше среднего уровня, были гораздо выше его, представляли из себя образец редкой нравственной высоты; те же, которые были ниже среднего уровня, были гораздо ниже его», – Л. Толстой об эсерах

«… возведение баррикад происходило при участии почти всей уличной толпы: фабричный рабочий, господин в бобрах, барышня, гимназист – все дружно и с восторгом работали над постройкой баррикад», – из рассказа очевидца Московского восстания.

«Многие думают, что баррикады начали строить революционеры; это не вполне справедливо – баррикады начал строить именно обыватель, человек внепартийный, и в этом соль события», – М. Горький

Вооружившись «зеленой лампой», попытаемся отыскать в истории человека, чтобы объяснить его мышление.

***

Если попытаться найти в революционном многоголосии 1905 года повторяющуюся мелодию, то нетрудно заметить общее для всех партий обращение к моральной правде. То, что по-старому они дальше жить не могут, сторонники революции объясняют себе и другим исходя из идеи, что справедливость повержена и должна быть восстановлена.

Должно ли нас удивить это обстоятельство после того, как мы ранее охарактеризовали революционеров в качестве представителей интуитивного психотипа, к которым со временем присоединилось некоторое количество логиков? Должны ли мы считать прежний анализ ошибочным?

Интуитивный нигилизм и логика земцев, встретившись на процессе против народников в 1877 году, сформировали в дальнейшем интеллектуальный механизм революционного движения. Этот механизм, составленный из сотен индивидуальных мышлений, еще не равнялся революции, в которую, начиная с 1905 года оказались вовлеченными миллионы мыслящих индивидуумов.

Революция стала, таким образом, качественным скачком в состоянии аттрактора, когда инициирующие революционный процесс функции начинали оказывать влияние на состояние других функций и аттрактора в целом. Именно это и произошло в 1905 году. Мыслительный процесс немногих революционеров, когда он выплеснулся на улицу и стал Революцией многих, приобрел, за счет вовлечения в него мышления масс, новое качество движения за восстановление моральной правды, качество этики.

Революционный механизм, пока он не был революцией, имел интуитивную окраску, а контрреволюционный механизм самодержавия, пока он сдерживал революцию, в основном, сводился к сенсорике. Эти два механизма стали причинами действия, но не были самим действием. Действием стало движение широкого, включавшего не сотни, а миллионы мышлений, этического психотипа против сенсорного типа как непосредственного врага.

Тезис может показаться сомнительным, так как самым общим впечатлением о русских революциях является ассоциирование их с военной активностью и жестокостью – качествами, присущими сенсорике.

Надеюсь, в ходе следующих лекций мне удастся опровергнуть сомнения и доказать, что в революционной войне ее обычно агрессивная сенсорная сторона занимала оборонительную позицию, а нападающей стороной была, как это ни парадоксально, обычно мирное этическое мышление.

Не об этом разве поется в песне?

Я хату покинул, пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать.

Отдать что-то – довольно странная цель войны, если мы равняем войну и воинственность только с сенсорикой. Но когда война ведется против психотипа войны – почему бы нападающей стороне не ставить необычные цели?

В январе 1905 г. с интервалом всего в несколько дней, 8 и 12-го по старому стилю, увидели свет 2 документа, различных по содержанию, но объединенных общим стремлением к справедливости. Первый из них, составленная рабочим союзом Георгия Гапона «Петиция рабочих и жителей Санкт-Петербурга для подачи царю Николаю II», рассматривается обычно в качестве начала революционных событий в целом и открывается словами: «Мы, рабочие и жители города С.-Петербурга, разных сословий, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители, пришли к тебе, государь, искать правды и защиты».

В преамбуле петиции также сказано: «в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать. Мы и терпели, но нас толкают все дальше в омут нищеты, бесправия и невежества, нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук».

Этический посыл первого документа представляется несомненным.

Вторым документом, сегодня менее известным, но имевшим в январе 1905 года огромное значение для мобилизации интеллигенции на борьбу с самодержавием, стала составленная в гораздо менее эмоциональных выражениях «Записка о нуждах просвещения», опубликованная 12 января 1905 года в газете «Наша жизнь».

Ее подготовили к 150-летнему юбилею Московского университета, выпадавшему на 12-е января, когда по частной инициативе должен был состояться банкет в Санкт-Петербурге с оглашением «Записки».

Документ готовился тщательно. Первоначально «Записку» подписали 342 представителя отечественного научного сообщества — 16 академиков, 125 профессоров, 201 приват-доцент, преподаватель, ассистент и лаборант. Среди них К. А. Тимирязев, В. И. Вернадский, И. П. Павлов, С. Ф. Ольденбург, А. Н. Веселовский, А. Н. Бекетов, А. А. Шахматов и другие наиболее выдающиеся деятели просвещения и науки.

Юбилейные торжества были отменены в связи с кровавыми событиями 9-го января на Дворцовой площади, но «Записка» увидела свет в назначенный день.

В начале излагаются обстоятельства создания её, сведения о количестве подписавших, причины публикации записки в газете: «Ввиду интереса, который представляет мнение авторитетных лиц, близко знакомых с состоянием и потребностями отечественного просвещения, мы считаем существенно важным познакомить с нею наших читателей». Далее следует текст «Записки». Начинается он со слов о знаменательном моменте «общественного подъема, переживаемого нашей родиной» и о «тяжелом положении нашей школы», «тех условиях, в которых еще приходится действовать. С глубокой скорбью каждый из нас вынужден признать, что народное просвещение в России находится в самом жалком положении, совсем не отвечающем ни настоящим потребностям нашей родины, ни ее достоинствам».

Опять же, вне зависимости от содержательной части второго документа, мы видим здесь то же самое, что и в первом: этическую водную часть, говорящую об общественном подъеме, о скорби, о жалости, т.е. о коллективном сопереживании.

И лишь после этого авторы переходят к требованиям, обращенным к правительству.

Речь идет о тяжелой участи тех, кому приходится трудиться на почве русского народного просвещения. Условия их деятельности «не могут не быть признанными весьма тяжелыми и даже унизительными», что авторы записки связывают с действиями властей: «... даже чисто ученая и преподавательская деятельность не гарантирует от административных воздействий. На страницы истории высших учебных заведений до последнего времени приходится заносить случаи, когда профессора и преподаватели – и среди них иногда нередко выдающиеся научные силы – усмотрением временных представителей власти вынуждаются оставить свою деятельность по соображениям, ничего общего с наукой не имеющим. Целым рядом распоряжений и мероприятий преподаватели высшей школы низводятся на степень чиновников, долженствующих исполнять приказания начальства».

Авторы «Записки...» утверждают, что современный режим просвещения в России «представляет собой общественное и государственное зло», подрывающее авторитет науки и просвещения. Наука может развиваться только там, «где она свободна», ограждена от постороннего посягательства, «где она беспрепятственно может освещать самые темные углы человеческой жизни. Где этого нет, там высшая школа, и средняя, и начальная должны быть признаны безнадежно обреченными на упадок и прозябание».

До последней части текста авторы «Записки...» ограничиваются сферой положения науки и просвещения, хотя и связывают эту сферу с общим отношением к ней государственных инстанций.

Но в конце, в последних трех абзацах, они прямо переходят к вопросу несостоятельности всего государственно-общественного порядка России и необходимости изменения его. Деятели науки и высшего образования убеждены, что положение с народным просвещением и наукой неразрывно связано с необходимостью «полного и коренного преобразования современного строя России на началах законности, политической свободы, народного представительства для осуществления законодательной власти и контроля над действиями администрации». В «Записке» высказана мысль, что «...академическая свобода несовместима с современным государственным строем России. Для достижения ее недостаточны частичные поправки существующего порядка, а необходимо полное и коренное его преобразование. В настоящее время такое преобразование совершенно неотложно <...> мы, деятели ученых и высших учебных учреждений, высказываем твердое убеждение, что для блага страны безусловно необходимо установление незыблемого начала законности и неразрывно с ним связанного начала политической свободы. Опыт истории свидетельствует, что эта цель не может быть достигнута без привлечения свободно избранных представителей всего народа к осуществлению законодательной власти и контролю над действиями администрации. Только на этих условиях обеспеченной личной и общественной свободы может быть достигнута свобода академическая – это необходимое условие истинного просвещения».

Вернемся теперь к «Петиции рабочих и жителей Санкт-Петербурга» чтобы обратить внимание на схожесть требований рабочих и академической общественности.

По состоянию на 2 января, когда рабочий союза Г. Гапона впервые сформулировал свои требования, никакого пересечения со вторым документом еще не было. Рабочие обращены к администрациям их предприятий с требованиями улучшения материальных условий труда, которые сводились к следующему:

1) цена на контрактные работы (срочные) должна быть устанавливаема не произвольным решением мастеров, а по взаимному соглашению между начальством и делегатами от рабочих;

2) учреждение при заводе постоянной комиссии из представителей администрации и рабочих для разбора всех жалоб, причем без согласия комиссии никто не мог быть уволен;

3) восьмичасовой рабочий день; на этом пункте не настаивали, откладывая его до выработки соответственного законодательства;

4) увеличение поденной платы женщинам до 70 коп. в день;

5) отмена сверхурочных работ, за исключением добровольного соглашения, и тогда — двойная плата;

6) улучшение вентиляции в кузнечных мастерских;

7) увеличение платы чернорабочим до одного рубля в день;

8) никто из забастовавших не должен пострадать;

9) за время забастовки должно быть заплачено.

Но когда эти первоначальные требования были отвергнуты, в обращение «Общества русских фабричных и заводских рабочих» были внесены важные изменения, а само обращение поменяло адресата. Оно стало обращением к царю.

Одним из авторов новой редакции требований союза рабочих, по-видимому был журналист А. И. Матюшенский.

Вот, что говорилось в новом обращении:

«Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы, они направлены не ко злу, а к добру, как для нас, так и для тебя, государь. Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения. Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо [народное] представительство, необходимо, чтобы сам народ помогал себе и управлял собою. Ведь ему только и известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощь, прими ее, повели немедленно, сейчас же призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, — пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов.

Это самая главная наша просьба, в ней и на ней зиждется все; это главный и единственный пластырь для наших больных ран, без которого эти раны сильно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти».

Совпадение с документом академиков просто поразительное. Сказано то же самое, но другими словами.

Изменение своего положения рабочие начинают связывать не с успехом забастовки, а с фундаментальными реформами государственного строя. И тот же посыл мы находим у академиков: политические реформы как предварительное условие академических свобод.

Должны ли мы понять это совпадение как свидетельство того, «что идеи просто носятся в воздухе» и одновременно касаются сознаний рабочих и ученых?

Или следует предположить другое: идеи возникают не сами по себе. У идей есть авторы. И у идеи революции тоже могут быть авторы.

Если пойти по второму пути, тогда стоит поискать этих авторов.

Смысловые совпадения двух документов, составленных с интервалом в 4 дня, могут быть просто совпадениями. Так может казаться, пока мы не видим связи между, например, Иваном Павловым, который должен был присутствовать на банкете в Санкт-Петербурге, и Георгием Гапоном, которого туда не приглашали.

Но что, если это не просто совпадение, а связь между рабочим и академическим движениями все-таки существовала?

Этой связью вполне можно объяснить фразу из воспоминаний участника Московского восстания, данную в анонсе:

«… возведение баррикад происходило при участии почти всей уличной толпы: фабричный рабочий, господин в бобрах, барышня, гимназист – все дружно и с восторгом работали над постройкой баррикад».

Оказывается, что связь все-таки была. Известно, что журналист Матюшенский был сотрудником газеты «Наши дни» (другое название, «Сын Отечества»), учреждённой т.н. «Союзом освобождения», организацией подпольной, но отнюдь не принадлежавшей к рабочему движению.

Истоки «Союза освобождения» восходят к встрече в швейцарском Шаффхаузене в августе 1903 года, в которой приняли участие около двух десятков представителей академической общественности и аристократов из России.

В их числе:

Николай Александрович Бердяев, философ, социолог с незавершенным университетских образованием, опытом ссылки за участие в студенческих беспорядках. Сын киевского уездного предводителя дворянства, председателя правления Киевского земельного банка. Насколько можно судить, в 1903 г. Бердяев жил на средства отца, так как не имел собственных доходных занятий.

Иван Ильич Петрункевич, избранный позже председателем «Союза освобождения», юрист, один из лидеров земского движения, позже один из руководителей кадетской партии («Партия народной свободы»). В 1868 – 71 гг. Петрункевич избирался последовательно уездным и губернским гласным, мировым судьей, председателем съезда мировых судей Черниговской губернии. Вел неофициальные переговоры с участниками террористического подполья, пытаясь убедить их отказаться от террора в пользу легальных методов борьбы. За свои резкие заявления и попытку в январе 1879 выступить на сессии Черниговского губернского земского собрания с политической речью сослан в апреле 1879 в г. в Костромскую область. С тех пор находился под надзором полиции, вплоть до 1907 г. был отстранен от государственной деятельности.

Сергей Николаевич Булгаков, философ, богослов, экономист. На момент проведения встречи – ординарный профессор Киевского политехнического института, позже беспартийный депутат Государственной думы.

Князь Дмитрий Иванович Шаховской, российский общественный и политический деятель, внук декабриста Федора Петровича Шаховского, внучатый племянник П. Я. Чаадаева. Шаховской учился на историко-филологическом факультетах в Московском и Петербургском университетах. Дважды арестовывался за участие в студенческих сходках, после окончания учебы отказался от кафедры в пользу практической деятельности. В 1885 – 1900 гг. заведовал хозяйственной частью народных училищ, служил земским гласным, избирался предводителем дворянства в Тверской и Ярославской губерниях, оставаясь все это время под негласным надзором полиции. Проповедовал идеи Толстого, заслужил репутацию «собирателя сил оппозиции». В 1905 г. стал одним из создателей «Партии народной свободы» (кадетов), до февраля 1917 г. оставался бессменным членом ее ЦК, был депутатом Государственной думы, министром общественного презрения во Временном правительстве.

После октябрьской революции продолжал работать в московской потребкооперации и Госплане, занимался литературной деятельностью. В 1938 г. был арестован, подвергался пыткам и, несмотря на вмешательство его друга и единомышленника В. И. Вернадского, был в 1939 г. расстрелян.

Владимир Иванович Вернадский, русский и советский ученый, мыслитель и общественный деятель. На момент проведения встречи профессор минералогии в Московском университете. С 1905 г. – основатель, член ЦК партии кадетов. После 1917 г., периода эмиграции и возвращения в СССР, один из руководителей советского атомного проекта.

Сергей Николаевич Прокопович, сын генерал-майора, о деятельности на момент швейцарской встречи неизвестно. Прокопович был близок к социал-демократам, но разошелся с ними из-за своей критики Маркса. Входил позже в состав ЦК партии кадетов. Но покинул ее. Объявил себя беспартийным социалистом. Был масоном. Не исключено его сотрудничество с охранным отделением С. В. Зубатова. В годы первой мировой войны работал в московском областном Военно-Промышленном комитете. Сделал головокружительную карьеру после февраля 1917 года. Был членом Совета всероссийских кооперативных съездов исполкома Комитета общественных организаций, председателем Главного экономического комитета, заместителем председателя Экономического совета при Временном правительстве. Был министром торговли и промышленности в третьем (втором коалиционном) составе Временного правительства, министром продовольствия — в четвёртом (третьем коалиционном) составе.

25 октября 1917 был арестован восставшими большевиками, но в тот же день освобождён. Организовал демонстрацию в поддержку Временного правительства с участием членов Петроградской городской думы. Входил в состав Комитета спасения родины и революции, был председателем подпольного Временного правительства. За антибольшевистскую деятельность арестован и отправлен в Кронштадт под надзор исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов, но вскоре освобождён.

При советской власти, оставаясь противником большевистского режима и участником «Союза возрождения России», объединившим левых кадетов и эсеров, занимался педагогической деятельностью, в 1918 был деканом юридического факультета МГУ, руководил Кооперативным институтом.

В 1921 г. стал одним из организаторов и руководителей «Всероссийского комитета помощи голодающим», «Помгола» — общественной инициативы, которая сначала поддерживалась властями, а затем была свёрнута как антисоветская. В коммунистической печати в период сворачивания деятельности «Помгола» его называли «Прокукиш» по первым слогам фамилий его руководителей — Прокоповича, его жены Кусковой и бывшего министра Временного правительства Николая Кишкина. В 1922 г. вместе с женой выслан из России.

Жена С. Н. Прокоповича Екатерина Кускова также принимала участие в работе швейцарской встречи.

Итогом этой встречи стало решение о создании широкого фронта для борьбы легальными средствами за достижение политической свободы в России.

Первый съезд «Союза освобождения» прошел в Петербурге на частных квартирах 3 – 5 января 1904 г.

Примечательную характеристику этого либерал-радикального движения оставил Н. А. Бердяев:

«Желая принять какое-либо участие в освободительном движении, я примкнул к Союзу освобождения. С инициаторами Союза освобождения у меня были идейные и личные связи. Я принял участие в двух съездах за границей в 1903 и 1904 годах, на которых был конструирован Союз освобождения. Съезды происходили в Шварцвальде и в Шафгаузене, около Рейнского водопада. Красивая природа меня более привлекала, чем содержание съездов. Там я впервые встретился с либеральными земскими кругами. Многие из этих людей впоследствии играли роль в качестве оппозиции в Государственной думе и вошли в состав Временного правительства 1917 года. Среди них были очень достойные люди, но среда эта была мне чужда. Из деятелей Союза освобождения вышли элементы, составившие потом главную основу кадетской партии. В кадетскую партию я не вошёл, считая её партией «буржуазной». Я продолжал считать себя социалистом. Я принимал участие в комитете Союза освобождения сначала в Киеве, потом в Петербурге, но особенно активной роли по своему настроению не играл и чувствовал страшную отчуждённость от либерально-радикальной среды, большую отчуждённость, чем от среды революционно-социалистической. Иногда я вел переговоры от Союза освобождения с социал-демократами, например, с X., тогда меньшевиком, а впоследствии советским сановником, народным комиссаром и послом, с Мартовым, а также с представителями еврейского Бунда. На «освобожденческих» банкетах, которыми в то время полна была Россия, я себя чувствовал плохо, не на своем месте и, несмотря на свой активный темперамент, был сравнительно пассивен. Я себя чувствовал относительно лучше среди социал-демократов, но они не могли мне простить моей «реакционной», по их мнению, устремленности к духу и к трансцендентному».

Н. А. Бердяев, Самопознание

Упоминаемые Бердяевым банкеты относятся к «банкетной кампании» Союза, когда в Петербурге, Москве и других крупных городах с 20 ноября 1904 г. по случаю 40-летия введения судебных уставов устраивались собрания под видом банкетов, на которых представители либеральной оппозиции произносили речи о необходимости введения свобод и конституции, принимали резолюции, ходатайствуя о проведении политических реформ, поддерживали требования первого легального Земского, прошедшего 6—9 ноября. Всего по России прошли более 120 собраний в 34 крупных городах и охватили примерно 50 тыс. участников. В легальную печать отчеты об этих банкетах либо не проникали, либо проникали крайне скудно, но в заграничной печати и в особенности в журнале «Освобождение» о них печатались довольно полные отчеты, с приведением целиком резолюций и с подробным изложением речей. Одной из целей этой кампании было формирование профессиональных союзов интеллигенции, а несостоявшийся банкет 12 января 1905 г. рассматривался в качестве прелюдии к созданию «Академического союза» как части этой будущей профессионально-политической экосистемы.

Ко времени своего 1-го учредительного съезда (май 1905 г.) «Союз союзов» интеллигенции, помимо Академического союза, включал еще 13 профессионально-политических союзов, а к концу своего существования (осень 1906 г.) — 19. В них по весьма приблизительным подсчетам Л. К. Ермана состояло 45—50 тысяч человек, или 15% российских подданных, чьи квалификация и характер труда могли быть безоговорочно или с оговорками отнесены к категории интеллигентных: адвокатов, историков, земских врачей, артистов, литераторов, инженеров, учителей.

В ноябре 1904 г. представители «Союза освобождения» С. Н. Прокопович и его жена Екатерина Кускова вели переговоры с Георгием Гапоном об объединении сил рабочего движения и интеллигентов ради более эффективного давления на самодержавие. По-видимому, именно этот план они хотели реализовать в январе 1905 года: рабочие легального профсоюза МВД обратятся с петицией к царю, а представители интеллигенции поддержат это обращение походом к министру внутренних дел П. Д. Святополк-Мирскому.

Эта вторая акция действительно была предпринята. Как пишет активистка «Союза рабочих», стоявшая по своему социальному статусу ближе к «освобожденцам», собравшиеся в редакции «Сына Отечества» представители земства и писатели отрядили к министру внутренних дел П. Д. Святополк-Мирскому делегацию, чтобы «откровенно указать на ту огромную ответственность, какую возьмет на себя правительство, если встретит мирное шествие рабочих беспричинным насилием».

Л. Я. Гуревич, Народное движение в Петербурге 9-го января 1905 г.

https://ru.wikisource.org/wiki/Народное_движение_в_Петербурге_9-го_января_1905_года_(Гуревич)

Ограничилось ли сотрудничество «освобожденцев» и «зубатовцев», либералов и рабочего движения в целом, только этим эпизодом, или оно продолжалось в дальнейшем, выразилось в других эпизодах революции? Несомненно, либералы стремились поддержать в печати деятельность петербургского Совета, создать вокруг революционных событий благоприятный информационный фон, а действия правительства представить в неблагоприятном свете.

Но я не вижу фактических оснований, чтобы согласиться с мнением некоторых историков, будто «Союз освобождения» или «Союз союзов» руководили революцией на началах заговора, в качестве кукловодов.

Мне представляется важной научной задачей найти и представить новые доказательства не в пользу заговора внутри революции, а в пользу психоисторической теории, понимающей революцию не как заговор, а как раскол аттрактора.

Некоторое количество мыслящих существ составили механизм раскола, который смог запустить гораздо более широкий революционный процесс внутри аттрактора. Логика, интуиция и этика, объединившись, стали революционной атакующей силой. Сенсорика превратилась в контрреволюционную силу.

Анализ устремлений либералов, их попытка союза с самой массовой частью рабочего движения дают основания для такого предположения. Но мы должны еще рассмотреть его на фоне расстановки сил в социалистическом лагере, о которой речь еще впереди".

Об авторе: Евгений Владимирович Милютин, российский дипломат (в прошлом), историк, востоковед, писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное». Вы можете комментировать эту и другие мои статьи в группе любителей психоистории «Зеленая Лампа» в Фейсбук. Для этого нужно присоединиться к группе.