Вы художники или пи****сы?

16 November 2018
Вы художники или пи****сы?

Почему Хрущев разгромил выставку в Манеже? Кто такие шестидесятники? И почему их не стоит путать с либералами?

1 декабря 1962 г. на выставке художников-авангардистов из студии Элия Белютина в московском Манеже произошел грандиозный скандал. Картины не понравились главе государства Никите Хрущеву.

«Я вам говорю как Председатель Совета Министров: всё это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю! … Запретить! Всё запретить! Прекратить это безобразие! Я приказываю! Я говорю! И проследить за всем! И на радио, и на телевидении, и в печати всех поклонников этого выкорчевать!»

Представители послевоенного поколения, черпавшие знания об истории революции из учебников, над которыми изрядно поработали цензоры и ретушеры, должны были воспринимать опыты Белютина как нечто странное и, возможное, чуждое. Студия «Новая реальность» проповедовала идеи супрематистов и конструктивистов, в 1960-х гг. уже позабытые.

Но Н. Хрущев и сопровождавший его руководитель агитпропа М. Суслов не могли не знать, что «авангард» Белютина на самом деле был прорывом… назад в советское прошлое, когда вожди мировой революции стремились дать рабочим особую «пролетарскую культуру».

Вы художники или пи****сы?

Автору одной из «скандальных» работ Тамаре Рубеновне Тер-Гевондян на момент проведения выставки исполнилось 54 года. Ее старт как живописца пришелся на 1920-е годы.

Она Ленина видела!

А Хрущев, как бывший троцкист, видал и не такое.

Студия начинала еще при Сталине, и со временем добилась всемирной известности. Незадолго до скандала о Белютине и его учениках был снят американский фильм. Власти поощряли международные контакты студии, поскольку интерес к нашему искусству рассматривался как способ смягчить остроту «холодной войны».

Тогда что же пошло не так?

Был ли гнев Хрущева спонтанной реакцией неуча и дуралея, каким его часто изображают, или мы просто не понимаем рациональных мотивов его поступка?

Свою версию случившегося я предложу в конце статьи, а сейчас давайте выясним, кто же такие «шестидесятники». С какой планеты они прилетели?

В народе идеи пролеткульта всегда воспринимались как чуждые.

Вы художники или пи****сы?

Однако в СССР существовала социальная среда, пропитанная ностальгией именно по такому творческому истоку.

В большинстве случаев биографии шестидесятников отсылают историка к судьбам первого поколения советской бюрократии, позже попавшего под каток репрессий.

Один из самых знаменитых шестидесятников, Булат Шалвович Окуджава родился в 1924 г. в семье большевиков, приехавших из Тифлиса в Москву для учебы в Коммунистической академии.

Его дядя Владимир Окуджава некогда принадлежал к анархистам, был участником покушения на градоначальника Кутаиси, бежал за границу, и вернулся в Россию вместе с Лениным в пломбированном вагоне.

В 1937 году отец Булата Окуджавы, дослужившийся до секретаря Тифлисского горкома, был арестован в связи с троцкистским делом на Уралвагонстрое и вскоре казнен. Мать Окуджавы до 1947 г. находилась в Каргопольском лагере. Репрессиям подвергались и другие его родственники.

Вы художники или пи****сы?

Творческий старт Булата Окуджавы пришелся на 1956 г., и, как и в случае с выставкой в Манеже, мы не увидим в 32-летнем поэте, фронтовике с искалеченным детством, в прямом смысле слова «юнца».

В литературу шагнул зрелый оригинальный лирик, в одночасье ставший иконой стиля советской интеллигенции. Во всяком случае, Окуджава подарил этому стилю «Окуджаву под гитару».

Но если вдруг, когда-нибудь, мне уберечься не удастся,
Какое б новое сраженье не покачнуло б шар земной,
Я все равно паду на той, на той единственной Гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.

«Сентиментальный марш» был написан в 1957 г. когда движение «шестидесятников» еще не успело родиться. «Комиссары в пыльных шлемах», это, конечно, они, шестидесятники.

Но это не означает, что Окуджава сам был таким комиссаром. Окуджава был поэтом, а настоящий поэт всегда стоит чуть в стороне от действительности. Его поэзия всегда о чем-то более глубоком, чем личное настоящее, чем пресловутые «требования текущего момента».

Своей идеологией дети XX съезда обязаны другому автору. Василий Аксёнов дал советской интеллигенции противоречивые идеи, в которых интеллигенция захлебнулась прежде, чем успела их осмыслить.

Детские годы Аксёнова сложились так же трагично, как и детство Окуджавы. Его отец был председателем Казанского горсовета и членом бюро Татарского обкома КПСС. Мать работала преподавателем в Казанском педагогическом институте, затем — заведующей отделом культуры газеты «Красная Татария».

В 1937 году, когда Василию Аксёнову не было ещё и пяти лет, оба родителя (сначала мать, а затем вскоре — и отец) были арестованы и осуждены на 10 лет тюрьмы и лагерей. Вася был принудительно отправлен в детский дом для детей заключённых, где он провел год, пока родственники не добились его «освобождения». Только 1948 году его мать Евгения Гинзбург, находившаяся после лагеря в ссылке в Магадане, добилась разрешения на приезд Васи к ней на Колыму. «Ожог», как отозвался Василий Аксёнов о годах молодости, получился не менее болезненным, чем у Окуджавы.

Вы художники или пи****сы?

В 1961 году в журнале «Юность» вышла повесть В. Аксёнова «Звездный билет», вызвавшая бурную полемику и ставшая книгой поколения. Как вспоминал сам Аксёнов, находившийся в тот момент в Таллине, в середине лета местный пляж был покрыт «жёлто-оранжевыми корками журнала „Юность“ — вышел июльский номер с романом». Кинорежиссёр Вадим Абдрашитов писал, что его молодые современники знали содержание «Звёздного билета» почти наизусть и «просто находились в пространстве и атмосфере его прозы, среди его героев».

Именно «Звездный билет» создал шестидесятников как явление культуры. Подобно тому, как русские нигилисты второй половины XIX века чистили себя под героев романа «Что делать?» Николая Чернышевского, советская литература и киноискусство 1960-х гг. стали копировать идейную основу «Звездного билета».

Фабула романа очень проста: есть правильная жизнь, связанная с карьерой, и эта правильная жизнь осуждается как проявление мещанства. Есть неправильная жизнь, выражающая себя в уходе из тисков мещанства, и это правильно.

«Мещанство подразумевало спокойное следование большинству, для ведения средней умеренной жизни, оно пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз». – Г. Гессе

В центре повествования — история братьев Денисовых. Жизнь старшего Виктора устроена правильно: он — «космический врач», работающий в одном из больших научных учреждений. Ночами он пишет кандидатскую диссертацию, и видимый в оконном проёме прямоугольник звёздного неба напоминает ему железнодорожный билет с пробитыми компостером дырками. Его младший брат Димка совсем иной: юноша не признаёт авторитетов, раздражается из-за родительских наказов, протестует против устоявшихся правил и одевается как стиляга.

Стремясь избавиться от опеки старших, Дмитрий вместе с друзьями уезжает в Таллин. Поиски денег заставляют их заниматься рыбной ловлей, писать стихи и рассказы для газет, играть в покер, работать грузчиками в мебельном магазине. Каждый из них обретает новый жизненный опыт.

Тем временем старший брат Виктор оказывается в ситуации сложного нравственного выбора: один из опытов, которые он планирует поставить, может продемонстрировать ошибочность ключевых положений его же диссертации. Проблема усугубляется тем, что в итоге может быть разрушена не только его карьера, но и репутация коллектива, где он работает. Объявят выговоры, лишат премий, исключат из партии – страшное дело.

Братья встречаются во время отпуска Виктора, он обнаруживает Дмитрия повзрослевшим, гордящимся своей финансовой независимостью. Общение длится недолго: Виктор срочно вызывают на работу. А спустя некоторое время из Москвы приходит известие о том, что он погиб в авиакатастрофе. После похорон Дима приходит к их старому, предназначенному под снос дому. Он ложится на любимый подоконник Виктора, смотрит в окно «глазами брата» и видит в ночном небе «звёздный билет».

Спокойное обустройство жизни нам не подходит. Нечего заниматься карьерой, корпеть над книжками. Ай-да все в Таллин! Любить, пить, деньги заколачивать, – поучает Аксёнов читателей.

Показ противостояния «неправильных» с виду героев, выбравших правильный уход в свободу, и «правильных» советских людей, пропитанных ядом мещанства, создал имя культовому кинорежиссеру «оттепели» Кире Муратовой.

Вы художники или пи****сы?

Ее фильм «Короткие встречи» появился в 1967 г.

Героиня Муратовой Надя работает в чайной. Она знакомится с Максимом (в исполнении В. Высоцкого). У него романтическая профессия, гитара, лёгкое отношение к деньгам, умение подать себя. Девушка влюбляется, а он уезжает.

Эта сюжетная линия, поданная в виде ретроспекции, постоянно пересекается с другой, в которой живёт Валентина Ивановна, жена Максима, видящая его урывками между экспедициями.

Надя появляется в их доме под видом домработницы из деревни, чтобы встретить Максима. Валентина Ивановна — работница райкома, она подписывает бумажки, выступает с лекциями. (Тратит свое время зря, одним словом. Нет бы на гитаре ей побренчать!) Валентина настолько издёргана постоянными и непредсказуемыми приездами и отъездами Максима, что устраивает ссору, и он уходит «навсегда». Однако потом снова звонит, говорит, что приедет, и Валентина Ивановна, хоть и прогнала его, рада, что он появился вновь. А Надя накрывает стол, ставит праздничную посуду — и уезжает, покидая этот дом навсегда, чтобы не мешать их любви…

Сочувствие зрителя должно быть отдано благородству Нади. Зритель жалеет ее и Максима, который вынужден сосуществовать с райкомовской мымрой, пропитанной мещанством. Ее роль взяла на себя сама Муратова.

Чтобы понять, что плохого есть в семейных очагах, нужно вернуться из 1967 г. на сорок лет назад в горящий Гамбург и прочитать следующие строки знаменитой писательницы и агента Коминтерна Ларисы Рейснер, которыми она объяснила поражение коммунистического восстания в Германии:

«Это трусливо-недовольное большинство два-три дня отсиживалось дома у камина, коротая время за чашкой кофе и чтением «Форвертс» [газета социал-демократов], ожидая момента, когда стрельба стихнет, мёртвых и раненых унесут, баррикады разберут, а победитель – кто бы это ни был, большевик или Людендорф, или Сект – посадит проигравших в тюрьму, а победителей в кресла власти».

«Немецкий рабочий культурнее русского, его жизнь после первых лет молодых скитаний гораздо крепче связана семьёй, оседлостью, часто обстановкой, приобретённой в течение десятков лет на грошовые сбережения. Мелкобуржуазная культура, мещанская культура давно просочилась во все слои немецкого пролетариата. Она принесла с собой не только всеобщую грамотность, газету, зубную щётку, любовь к хоровому пению и крахмальные воротнички, но и любовь к известному комфорту, необходимую опрятность, занавески и дешёвый ковёр, вазочки с искусственными цветами, олеографию и плюшевый диван…»

https://litrossia.ru/item/ni-imeni-ni-adresa-ne-nado/

Это и есть идейная основа шестидесятничества: стремление стащить обывателя с плюшевого дивана и послать его в поход (а фильм К. Муратовой породил особую культуру походничества), или на Венеру (ранние братья Стругацкие) или в лагерь «Орленок» (орлятское или коммунарское движение в педагогике).

Смыслом всех этих предприятий была битва с мещанством, которое теперь ассоциировалось также с фальшью официального искусства, советской бюрократией, за которой маячила тень лагерного барака, как в произведениях Александра Солженицына, Юрия Трифонова или Владимира Дудинцева.

Тема лагерного барака была взята постсоветским официозом у шестидесятников и непомерно раздута. Но в 1960-х гг. интеллигенция понимала лагерную прозу лишь как один из пунктов обвинения вслеленского мещанства.

Зато само это мещанство всегда выступает как антипод устремлений положительного героя, меняясь наподобие хамелеона в зависимости от сюжета, но никогда не исчезая в качестве стороны зла.

Например, советскому сверхчеловеку Максиму в «Обитаемом острове» братьев Аркадия и Бориса Стругацких постоянно ставит палки в колеса донельзя забюрократизированный Комитет Галактической Безопасности. Сам же Максим охарактеризован в начале книги как участник «группы свободного поиска», он летит, куда хочет, хотя родители настаивают, чтобы он занялся диссертацией. Завязка «Обитаемого острова» повторяет побег Димки из «Звездного билета».

Подведем промежуточный итог. Шестидесятник – это романтик, бегущий в тайгу (вариант – в другой город), чтобы жить свободной жизнью, или же это покоритель космоса, созидатель (это тоже постоянная тема) небывалых машин или светлого будущего. Порой такой герой не приемлет райкомовскую бюрократию, ну и что с того? Сама бюрократия, не покладая рук, боролась со своими бюрократическими перегибами.

Почему же этот стиль не прижился ни в советских верхах, ни, что более важно, в советском обществе в целом?

Почему шестидесятники, став романтиками поиска, уместного в науке, инженерном деле, искусстве, и в чем-то даже нигилистами по отношению к официозу, в отличие от прежних нигилистов, не стали народниками?

Это течение в советской культуре не вышло за пределы слоя интеллигенции. Шестидесятники не превратились, подобно большевикам, в новую элиту.

Почему, хотя быстрый старт многих талантов объяснялся их близостью к номенклатуре, их в конце концов отвергла и номенклатура?

Эти вопросы требуют ответа не для того, чтобы очернить одно из самых светлых явлений советской культуры, а для того, чтобы понять границы его вклада в нашу жизнь.

Для этого стоит вернуться назад в 1946 год и увидеть разоренный войной Советский Союз. Лейтмотивом народной жизни было не бегство из тисков мещанства, а возрождение хоть какого-то человеческого быта и, что греха таить, для огромного большинства представителя низов эта задача была все еще актуальной и в 1960-е гг.

Убежать из большого «дома на набережной», безусловно, поступок, хотя и не такой уж рискованный, но стоило ли бросать упрек в мещанстве обычным семьям, только начинавшим обживаться в «хрущевках»?

Руководители советского агитпропа, в отличие от наивных студентов, не могли не знать, к чему в итоге может привести осуждение мещанства, стоило поставить его на поток. Затевать еще одну культурную революцию в духе 1920-х гг. было не просто глупо, но и политически опасно. Это наверняка разрушило бы потом и кровью достигнутые успехи мирного развития СССР.

Многоопытный литературный критик Александр Дымшиц, переживший «пролеткульт», «чистки», репрессии и войну, заметил опасность одним из первых. Он потребовал, чтобы «возвращение имен» не сопровождалось возвращением идей 1920 – 30-х гг. и начал «костерить» певцов «оттепели», во многом наперекор тенденции момента.

Заигрывая с детьми XX съезда, власть ждала от них иного творческого результата.

Хрущева, как до него Сталина, а после – Брежнева, беспокоил новый тип американского капитализма, научившийся быть привлекательным для народных масс, в том числе, и для советского народа.

В начале 1930-х Эдвард Бернейс смог убедить американских политиков, что его методы public relations представляют собой наилучшее средство контроля массового сознания, коль скоро они работают в самой важной сфере – в торговле.

Суть его послания: торговля – это больше, чем товары и деньги. Вы продаете людям счастье.

К 1960-м гг. США превратились в мощнейшую машину по производству счастья для простого человека. Возможно, это не самая высокая форма счастья. Есть даже в этом что-то идиотское: быть счастливым от покупки стирального порошка.

Только большинство из нас совсем не хочет быть героями, а счастливыми хотят быть все. И если счастье доступно по цене ручной стирки – зачем платить дважды?

Хрущев, заявивший однажды, что «коммунизм – это блины с маслом и со сметаной», ждал от новых имен в искусстве не мировой революции, а красивой упаковки советских достижений. Как это делают в Америке.

Предложим, исходя из таких ожиданий, еще одну версию устроенного им скандала в Манеже. Зная, что выставка ранее понравилась американцам, он мог ожидать от нее счастья по доступной цене. А увидел плакатных «героев космоса».

Его бешенство объяснялось разочарованием опытного политика. Он увидел, что «оттепель» прошла впустую. Если такова была его оценка, я бы с нею согласился.

Можно сказать мягче: «оттепель» в искусстве опередила свое время. Но, в политическом смысле слова, это будет то же самое.

Об авторе: Евгений Владимирович Милютин, российский дипломат (в прошлом), историк, востоковед, писатель, автор книги «Психоистория. Экспедиции в неведомое известное». Вы можете комментировать эту и другие мои статьи в группе любителей психоистории «Зеленая Лампа» в Фейсбук. Для этого нужно присоединиться к группе.