Г.К.Честертон. Чарльз Диккенс (1906)

06.04.2018

Г.К.Честертон
Г.К.Честертон

Гилберт Кит Честертон (1874 1936) английский писатель, эссеист, журналист и христианский философ. Его рассказы об отце Брауне известны больше его биографических книг, например, о Браунинге (Robert Browning, 1903), Диккенсе (Charles Dickens, 1906), Стивенсоне (Robert Louis Stevenson, 1927), Чосере (Chaucer, 1932), но Рональд Нокс в стихотворной эпитафии Честертону перечислил именно эти книги. Про свою первую книгу в этом жанре, о поэте Роберте Браунинге, сам Честертон не без иронии сказал:

Книга о любви, свободе и поэзии, о моих собственных (весьма тогда неразвитых) взглядах на бога и религию и самые разные мои теории об оптимизме и пессимизме и о путях спасения мира; книга, в которой имя Браунинга местами вкраплено, я бы сказал, с большим искусством или по крайней мере встречается с пристойной случаю регулярностью. В книге очень мало биографических фактов, но и те, что есть, почти все неверны; но кое-что в этой книге все-таки есть, хотя боюсь, что в ней больше моего собственного мальчишества, чем биографии Браунинга.

В связи с Чарльзом Диккенсом (1812 1870) факты интересуют Честертона тоже лишь в той мере, в какой они повлияли на литературный феномен Диккенса. Например, Честертон пишет, что Диккенс "горячо любил всех девушек этой семьи, пока не влюбился в свою невесту". После дочь Диккенса благодарит его за прекрасную книгу об отце, но обращает внимание, что младшие сестры ее матери были были сочтены слишком маленькими, чтобы присутствовать на свадьбе, то есть влюбляться кроме старшей было не в кого. Известный автор биографических романов, Андре Моруа, сказал про эту книгу, что она одна из лучших когда-либо написанных биографий, потому что таковой не является. И вправду, при чтении иногда возникает ощущение, что Честертон обращается к Диккенсу лишь для того, чтоб порассуждать обо всем подряд, что придет в голову по свободной ассоциации.

Стилистика Честертона старомодно витиевата, по контрасту с привычным нам инфостилем "с отжатой водой", можно даже сказать, что Честертон словоохотлив до избыточности. Запросто может повторить одну и ту же мысль несколько раз, но не развивая, а всего лишь перелицовывая, подбирая другие обороты. Хватает и пассажей, граничащих с лирическими отступлениями. Вот, например, как Честертон подводит к "ключу от улицы", позволившем Диккенсу написать в своих романах уникальные и удивительные картины города:

Некоторые поговорки так хороши, что бессознательная поэзия проступает в них даже сквозь сознательный юмор. Скажем, я помню, как однажды в Гайд–парке пылкий противник церкви назвал какого–то пастора "небесным лоцманом". Позже я узнал, что это насмешка и даже оскорбление, но, услышав эти слова как они есть, я повторял их на пути домой, словно стихи. Немногим церковным преданиям удалось создать столь странный и благочестивый образ: небесный лоцман, налегая на руль в пустоте небесной, уносит свой груз — спасенные души — за самое дальнее облако. Слова эти - как строчка из Шелли. А вот другой пример, из чужого языка. Когда мальчик прогуляет урок, французы говорят про него: "ill fait l'ecole buissoniere" — "он посещает школу в кустах". Как хорошо эти случайные слова выражают добрую часть нынешних идей о естественном воспитании! В них вся поэзия Вордсворта, вся философия Торо и таланта в них не меньше, чем в той и в другой. Среди миллиона образцов вдохновенного просторечия есть такой, который выражает определенную черту Диккенса лучше, чем многие страницы комментариев. У него самого эти слова встречаются, во всяком случае, один раз. Когда Сэм послал Джоба Троттера к стряпчему Перкеру, клерк м–ра Перкера сокрушается вместе с Джобом, что время позднее и тюрьма уже заперта, так что негде будет спать. "Ничего, приятель, — говорит клерк, — тебе ведь дали ключ от улицы".

В этом же отрывке видны еще две характерные особенности манеры Честертона. Шелли, Вордсворт, Торо... Эти трое известные личности, и вполне можно сориентироваться, что про Торо Честертон еще и пошутил, обыграв суть его философии. Ведь, как известно, Торо проповедовал естественный образ жизни поближе к природе в противовес благам цивилизации и индустриально-городским ценностям. Но с той же частотой и легкостью Честертон оперирует куда менее или совсем не известными именами: Гиссинг, доктор Джонсон, Гладстон, Форстер, Уот Тайлер, Джон Уилкс, Ле Ке, Мэри Корелли... В этом ряду забытые ныне авторы сенсационных, дамских и биографических романов, премьер-министр и парочка предводителей народных восстаний. Честертон щедро вываливает на читателя весь доступный ему самому литературно-социально-исторический контекст сразу за две эпохи свою и Диккенса. При чем запросто может еще и написать, например, вместо "Генри Джеймс" "друг мой критик, эстет и поклонник Флобера и Тургенева". Сомнительно, что хотя бы современники Честертона все как один дружно знали, что Джеймс написал эссе "Флобер. Мадам Бовари" (1902) и "Иван Тургенев" (1897)?

С этим спасают сноски на персоналии, но никаких примечаний не хватит, чтобы разъяснить сюжетные коллизии романов Диккенса, к которым, как в приведенном отрывке, постоянно обращается Честертон. Сэм, Джоб Троттер и Перкер персонажи "Пиквика", и, наверно, увесисты в памяти народной не меньше романтика Шелли, которого мало кто читал, но все наслышаны. Но второстепенные персонажи менее известных романов Диккенса, например, Боффин, Вэк, Лэмл, Спаркинс, Сапси, Флоренс, Тэпли, упоминаются с той же непринужденностью, как общие знакомые в разговоре близких друзей.

Чтение не кажется легким, но из мельтешащей круговерти забытых писателей, исторических деятелей, событий, романов и идей прорастает удивительной отчетливости образ Диккенса. За счет этой, буквально, перенасыщенности контекста проясняется, что же значил Диккенс для Англии, и почему многие диккенсовские выражения вроде "Министерство Волокиты" или "Полипы" приобрели у англичан то же значение, что в русском грибоедовские "а судьи кто?", "блажен, кто верует, тепло ему на свете", или "свежо предание, а верится с трудом".