Наваждение

01.01.2018

ФОРМУЛА СОВЕРШЕНСТВА......§7

Уравнение 20

Её нашли поздним вечером, промокшую под дождём, истерзанную, трепещущую перепуганной птицей, серьёзную, молчаливую, всё так же горящую своей дикой и гипнотической красотой. Колдовской красотой. Царственной. И, нет, не было слёз на её шелковистых ресницах, и ни истерики в широченных, как космос зрачках. И только однажды сверкнувший хрусталиков тёмный огнь и лишь однажды слетевший с бледных прекрасных губ слабый шёпот не слышный.

Но он услышал. Он так считал. Слово ли? Фраза? Вопрос ли? Ответ?

Просто шёпот, от которого по всему телу под кожей рассыпаясь шершавым каталептическим крошевом, к каждой клеточке разбегается ужас немой и свирепый. Просто девичий сладенький щекотливый шёпот, едва различимо слетающий с онемевших губ и глухой кристаллической ватой выпадающий в воздух. Шёпот, который случайно подхватывается тихим тёплым безудержным ветром, и, вкусив его вольной силы, начинает густеть и звенеть, повторяясь, дрожа и терзаясь на чьих-то губах холодящим кровь эхом. Просто шёпот. Будто странный далёкий мотив, от которого сердце сильно просится ввысь, или жалостно просится выть. Но никто не услышал. И никто и не понял. Не до того стало. Всех как будто пронзило и стало затягивать и проваливать, куда-то туда, где можно только шептаться с собственной тенью. Где возможно лишь распахнуть широченно глаза и редко моргать или редко шептаться, пугаясь нарушить или сорвать, такой спелый уже, плод сей застывающей в онемении тишины, чтобы та вдруг, искаженная и изломанная редким ропотным шёпотом не смогла тяжелеть и не стала б давить, подавлять просто шёпотом, чтобы более не было слышно. Но он услышал. Тот слабый шорох, когда Она коснулась своей слабеющей рукой своих мокрых волос и что-то шепнула. Что и кому? Ах, как это стало не важно! Когда в замирающей к ночи округе, между стволами корявых блестящих деревьев, под резкие всполохи или шорох летучих мышей, прозвучал неразборчиво колдовской шепоток. И предательский шелест жёсткой мокрой листвы стал всё это усиливать, вторить, шуршать, бормотать, трепетать. Чтоб ни ты и ни я и никто, не поймав этот шёпот богини отверженной, не прошли бы ни шагу по тропе этой дальше, а просто застыли в истерическом шоке, то под шум и шипение исползающих страхов, то под шелест листвы или шорох её насквозь мокрого платья, то под шквал потрясения, то под тихие вздохи фантомов. Где-то там, где тогда проходила она, потемнела трава, пожелтела листва на деревьях, и тропа вслед за шагом её, вслед за взглядом её поросла плотным кружевом паутинного шёлка, плотным занавесом, словно то стены и потолок сказочного коридора, уходящего по ту сторону всякой правды и всякой реальности. И где скрывается что-то ещё, жадно ждущее своего жуткого часа да приговорённого времени, существующее там, за гранью, и хватающее как добычу, то ли случайно забредших, то ли не званых гостей. Где-то там обитает оно, ждёт, томиться и тихонько кого-то зовёт. Так тихо, чтобы этот едва различимый призыв отдавался в душе неуёмной тоской, запредельной печалью, от которой не скрыться без верного чувства. Где-то там, где её и нашли. Где тогда проходила она, оступилась вдруг, остановилась и как будто исчезла из взглядов, и как будто ушла.

Кто вообще тогда мог попытаться узнать и понять эту дикую дивную страшную тайну. Тайну её такого очарованного напряжённого и удивительного - чего: присутствия? существования? небытия? инобытия? отрешённого уединения? запредельного отчуждения? Что это? Вкрадчивое вторжение в чужие сердца? Или подсматривание в чужие души? Шпионские психургические инъекции? Или галлюциногенные ласки? Он был там тогда, рядом с ней. Он так думал. И терялся в догадках. Терялся в потёмках.

Ветер тонко гнул ветви и верхушки деревьев, крутил дым сигарет, голыми руками хватал раскалённый пепел и кружил в темноте огоньки, но боялся затронуть тяжёлые пряди её мокрых пахучих волос, такие невесомые и волнующие воображение складки её прозрачного мокрого платья. И так жутко стояла она, запрокинув лицо своё к небу, закрыв глаза, не дыша и не двигаясь. И не было рядом с ней силы, что способна была подтолкнуть её хоть на шаг, повернуть её хоть бы чуть, приподнять её или пошевелить её рукой. Даже ветер боялся коснуться её, боялся развеять её или её секреты. А она брела себе по пушистой и мягкой, тускло горящей сапфировой люминесценцией, мшистой тропе в ажурной паутинке, в пустых дремучих каменных мирах. Он так видел её. А прямо над ней, среди душных пустынных руин или пыльных обломков, над её головой горели миллиарды огненных звёзд, чьих-то огненных глаз.

И все они пристально всматривались в её трепещущее сердечко, сверкая орбитальными Хрусталиками. И эти милые блёстки мистической вязью перетекали из чаши небес в чашу её души. Как в священных песочных часах, отмеряющих сокровенную силу или возможность жить. И кто бы то ни был, лишь последняя песчинка наполнит купол чаши, тот просто застынет сапфиритовой кристаллической статуэткой или развеется пылью, слабо мерцающей где-нибудь на обочине этой тропы. Тихой тропы. Потусторонней.

Он так считал. Он так видел её.

Маленькие и озябшие девичьи ножки, шурша, наступают на мягкий чуть пыльный светящийся и немного колючий мох. Девушка слышит знакомый мотив и с её немых губ бархатными лепестками георгины изменчивой слетает неслышный шёпот.

Может это такая молитва? Песнь Песней?

Молодой Священник услышал её и он узнал. Но эта ночь…

Никто не помнил эту ночь. Никто не знал, как прошла эта ночь и как провела эту ночь эта девушка. Девушка? Да была ли она, вообще, эта ночь, эта девушка? Вот только серое утро нового серого дня она встретила в серой больничной палате какой-то серой и скучной клиники в предместьях императорской дачи. Кто она? Где она? Почему? Она вскочила на серой койке в серой толстой больничной рубахе, едва забрезжил серый и боязливый рассвет, до боли сжимая и прижимая к себе изо всех сил серого плюшевого медвежонка с разными пуговичками вместо глаз, и отрешённо уставилась на толстую потухшую и оплавленную серым воском свечу. Дикий и тихий ужас застыл в её огромных и потемневших глазах, вокруг которых тяжёлыми оковами залегли глубокие серые впадины. И, конечно же, да! Эти душистые долгожданные и даже сладкие слёзы на её шелковистых ресницах. А потом и блаженная нега в черноте широченных, как небо зрачков. И лишь однажды с её бледных губ тихим шорохом вознёсся шёпот. И был лишь один человек, который услышал, который знал что это означает.

Человек, который хочет её найти. Человек, которого она зовёт за собой. Но он лишь сделает шаг, а она… Она вдруг тает у него на устах и исчезает испуганно прочь, оставляя вслед за собой лишь мотив своих тихих молитв. Может это такая любовь? Песнь Песней?

Влеки меня! Влеки меня за собой!

Будем же восхищаться друг другом…

И превозносить твои ласки…

Положи, положи меня как печать на твоё раскалённое сердце. Положи меня, словно перстень бесценный на верную руку твою. Положи меня как алмаз драгоценный на нежное ложе из хризантем, георгин или роз, ибо, будто бы вечность, будто бы драгоценный камень крепка, крепка, словно смерть любовь. И ни реки её не зальют, ни воды, воды большие не смогут её потушить, ибо любовь, как огонь. И стрелы её, стрелы огненные, и пламень она весьма сильный…

Это серое утро развеялось серыми миражами, когда новый день разгорался огнём; рассеялось тусклым туманом ночного кошмара и растаяло притягательным наваждением, оставляя, как тень сновидения, как отпечаток потустороннего и как следы совершённого объяснения в чувствах, оставляя, как будто бы в душах вечных печать чудотворную, ведьмин круг, где-то в парке.

(продолжение...): последняя неизвестная Функция 1

(начало...): Уравнение 1