Сердце Пандоры

30.04.2018

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ МИФОЛОГИЯ

ВО МРАКЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЙ.

МИФ ДЕВЯТЫЙ.

И сразу же по действию вкрадчивого обольщения стало распространяться повсюду некое приворотное дыхание, исходящее от Пандоры, которое такой своей подозрительной пряной душистостью разувало в любой груди пламя необъяснимого желания, и, казалось, скрывало между вздохом и выдохом таинственный жгучий соблазн. Этим хотелось всё глубже и глубже дышать, и всё остальное становилось уже почему-то абсолютно не важно. Когда затихли обморочные голоса, а собственные подавленные помыслы позорно пятились на задний план, когда душа уже дышала развратными эликсирами пленительного наваждения – юноша оказался одним из тех, кто был ближе всего к эпицентру сошествия. Больше того, он стоял в двух шагах от Пандоры и её заколдованного Ларца. Но никто в тот момент и понятия не имел, что таких точек пришествия – тысячи, и что в каждом Ковчеге полусонная почивает идентичная копия исполина с оккультным ящиком в руках. И что в этот момент тысячи увлечённых, окутанных непроницаемой тупостью и неисправимой бесчувственностью, как один готовы протянуть свои алчные длани к хмельным плодам сладострастия, чтобы испить жгучий нектар неземной сатисфакции и в этой пышной отраве утопить своё бренное, скудное и такое же невыносимое существование, каким бы роскошным оно ни казалось. Тысячи лиц осветились сумрачным отблеском плотоядной любви к иной жизни, в которой их духовная низость не причиняла им беспокойства и не мешала утолять нескончаемые пожелания плоти. Тысячи рук потянулись одномоментно, чтобы откинуть верхнюю створку Ларца.

Мечтатель более не смог устоять. Его когда-то приличная, но ненасытная теперь любознательность исказилась вдруг в испарениях душеотравного рокаболеска и вырвалась на свободу прожорливым зверем порочного любопытства. Он шагнул к этой проклятой дарохранительнице и скинул крышку. И глянулся он в Ларец пагубного совершенства, и всмотрелся в его нечестивую бездну блаженства, и узрел в нём ужасное сердце Пандоры, горящее в своих демонических глубинах, подобно углям бесконечного покарания, раскалённым мрачным всепожирающим пламенем, извращающим чувства. И горел этот астральный камень, подобно циклопическому оку на челе грозного Ангела, пленяющего сердца и рассекающего их в поисках тихого праведного огня, стойкого благочестивого света или хотя бы реликтовых проблесков непорочности. И если он усматривал пусть даже слабые робкие искры духовности, то отправлял немедленно желанную мечту несбыточную, а она роняла прохладные капли надежды в это расколотое иссохшее сердце. И вот тогда раскрепощённая надежда, словно волшебная потвора, являлась во всей своей истинной красоте неразгаданной, то ли в облике привлекательнейшей иллюзии, то ли в прикрасах упоительного самообмана. Она возникала нечаянная и слепая, ничего не провидящая и не предвещающая, но утешающая при долгом ужасающем ожидании неотвратимого рока, и приводила в помешанное отчаяние. Она приносила с собой чахнущие цветы, в которых никто не угадывал потрясающие способности преобразования любых экзогенных обстоятельств в ситуацию для творческой деятельности и создания желаемого результата. И только в праведных сердцах эти, уже увядающие от всеобщего недоверия и презрения, соцветия перерождались в истинные и достижимые золотые плоды надежды; а в нечестивых и неразумных душах они так и оставались ложным и несбыточным чернеющим горечью пустоцветом, усугубляющим корни зла. Она была похищена однажды титанами у такого несмышлёного и неблагодарного человечества, как благодатная высочайшая ценность, как персональная принадлежность сознания к высшим мирам в постижении и достижении дарованного свыше совершенства и уповании на вечное единение с Абсолютом. И она была заточена в этот страшный Ларец Пандоры, как величайшее сокровище иррациональности разума, превращающее любые возможности, желания или мечты в настоящую, происходящую в жизни действительность. Такое могущество не должно было оставаться в игрушках младенцев. Оно было замуровано под охраною диких неуправляемых демонов и чудовищ, погребено под спудами титанических побед и усилий. И люди, однажды наглумившись и отвергнув, утратили надежду.

О, как они ошибались! Они посчитали эту странную девицу провозвестницей человеческого бессилия и неуверенности. Они подумали, что смогут отлично справиться со своими душевными болями и без девичьих утешений. Но когда она безотрадная тихо исчезла, людям вздумалось, что она умерла, и очень многие впали в отчаяние. Они утратили надежду на понимание бытия, на восприятие верховной премудрости, на обретение долгожданного избавления. Они удрученные отказывались ей разыскивать, чтобы не быть осмеянными в собственных же глазах, а когда встречали её дрожащее отражение в собственной душе – они отказывались её узнавать и не принимали её странных подарков. Они начали погрязать в скверностях безысходности посреди персонального абсурда и хлябей обречённости, отыскивая в нагрянувшей безнадёжности слабые подобия источников силы жить дальше или призраки смысла жизни. Очень многие оставили даже это, предавшись на волю насущной нужды, решив, что в ней основа всего и что человечеством очень неплохо управляют его неконтролируемые пожелания. И тогда они порешили всё испытать, всё испробовать и всё, что можно или нельзя, познать, подобно божеству, которому не суждено им стать.

Не лучше ли было им оставаться в блаженном неведении, чтобы только одной своей трудной верой творить многие феномены?!

Что же, они получили желанное!

Их погубили их помыслы, эти астральные черви в яблоке чистого разума.

И вот теперь тысячи тысяч воспрянули в сумрачном уповании ухватить в своей жизни пусть хоть ничтожные крохи чего-то непостижимо для них великого и святого. Они теперь повиновались психоделическому призыву, который ласковым маминым шёпотом наставлял их забраться в Ларец и отыскать в нём свой волшебный талисман, способный спасти их от всех бед и несчастий, когда они уже утратят окончательно свою последнюю надежду. Весь мир в одночасье решил, что этот миг настал. И каждый стремился забраться в этот заколдованный сундук, с замирающим сердцем, как будто в собственный гроб, в поисках сказочного сокровища. Но только Пандора уже пробудилась, и то, что они там встречали, заставляло их вспыхивать первобытным неописуемым ужасом и, всё оставив, кидаться дико, слепо прочь. И они бросались отчаянно бежать и тут же натыкались на выставленные рожном острые и искривлённые мечи. То каменная стража застывала в своём гранитном недоумении, перерождаясь безвольными фаталистическими палачами бездумному и продажному человечеству.

Это была роковая жертва. И вязкая тёплая кровь обагряла Ларец роскошного порока, на дне которого оседали яркие и сверкающие крупинки их несостоявшегося могущества. Кровь испарялась и истлевала, и этот прах суемудрия разносился погребальными пеленами по всей планете, усиливая степени заражения, прилипая пепельными седыми пятнышками ко всем погрязающим в нелепом всезнании человекам. Мечтатель не смог сего более вытерпеть. Его внутренне светило вспыхнуло, взорвалось мириадами пронзительных искр отдаляющих юношу от источника развратного мрака и края бездны безвозвратной. Он судорожно отшатнулся, едва не вскочив на мечи каменеющих стражников, и увлекаемый своим внутренним светом помчался прочь от настигающей его темноты. Но это было ещё не всё.

Это порочное любопытство для собственной потехи одарило их напоследок и отворило в них ясное видение, как закланным на великую жертву и уже не представляющим опасности, чтобы люди сумели узреть наконец-то посреди каких духовных драгоценностей они всю жизнь борются за свои такие мизерные и тлетворные интересы. И очень многие вдруг обрели навыки пристально всматриваться, и были чрезмерно удивлены, что они носят в себе нечто священное и неоценимое. Они узрели внутри себя яркую несгораемую частичку огня, пышущего тайным и необъяснимым могуществом и переливающегося изобилием неистощимых благ.

«О, что это?»

«О, вот даже как?!»

«Как же это мы столько лет прожили с этим и как-то даже не замечали того?»

«Надо же, вот ведь – оно даже и не понадобилось, не пригодилось не единого разу!»

Так сетовали и вопрошали они, не находя и не дожидаясь ответа, не разбирая цветков истины среди лихоцвета. Так говорили они, делая вид, что прислушались и всё поняли, на самом деле не разумея ничуть. И после пристального долговременного рассмотрения на соответствие подлинности драгоценностей они добровольно и массово шествовали к алтарям своего безумия, чтобы там принести эти сакральные реликвии в жертву своему прожорливому корыстолюбию. Сдавали свет своей души на вес, как ювелирный лом, выпрашивая, если можно, по нескольку пожеланий одновременно в одной магической формуле. И что ж? Гламурный брошен прах в глаза и вот: кому-то тыквенная гниль уже катит каретой королевской, кому-то уже и кривая телега мчит стройным дилижансом, где-то из мусорной кучи возводятся царские замки или из собственной грязи им выпекают дворцы. Все вокруг вожделеют, довольствуют и ликуют, и мало кто замечает, как из мира одурманенного и потешного невозвратно уходит свет жизни и благости небесной. И вот они воздымают в сытой напыщенной важности свои горделивые возомнившие головы. И тогда бездарная несостоятельность вынести этот острый свет истины вынуждает закидывать нравственной мерзостью нежные очи сердечные, чтобы в этом незрячем мраке массово упиваться ослепительными пороками. Очень многие оттого не выдерживают тишины, уединения и одиночества, потому что их ужасает личная мёртвая пустота задушевная или кошмары и скверности, кои навязывает им их же разум, агонизирующий в потёмках неверия.

Мир погружался во тьму, в которой Солнце яростно пылало, но света миру больше не давало, и новые звёзды, восходившие не в своё время, пугали тех, кто ещё робко всматривался в эту духовную, осязаемую всеми фибрами темноту. Но и они опасались привлечь к себе внимание жутких сумерек, и готовы были как можно скорее расстаться со своим светочем в груди, променять его на защитный камуфляж и толстую пачку банковских билетов на представление массовой гибели – на эту толстую пачку подачек, чтобы как можно удобнее и скорее смешаться во мраке с толпой. Пандора была очень довольна. Ещё бы! Она так страстно и отчаянно желала этого, что ей вдруг на самом деле отчётливо почудилось, что она осталась на земле совсем одна. О, это было воистину блаженно и даже немного божественно! Вот она уже начала превращаться в богиню, немного сожалея, что нельзя оставаться богиней без преклонения этих жалких существ, без которых она просто никто. Нет человека без бога, но есть ли бог без человека?

Однако через несколько мгновений это её незабвенное наслаждение было прервано какими-то очень далёкими и очень странными вспышками. Как будто в долине смертной тени вспыхивали истинные сокровища света, как будто кто-то осмелился потянуться к запретной несбыточной мечте заветной и изо всех сил сумел её достать! О, сколь это было ей нестерпимо. Её аура затмилась траурными потоками злотворной зависти, что кто-то посмел быть счастлив без её соучастия. А там в кромешной тьме непроходимой сверкал извечный диамант благопристойности и праведных сердец. И не хватало богомерзких сил отнять, объять иль поглотить, заставить перестать сверкать эти великие великолепные души. Эти богобоязненные и такие несокрушимые твердыни, преоборовшие искушения, преодолевшие страдания и оковы скорбей силами упования во святое величие, но не выдавшие себя на вражеское поругание, не продавшие свои духовные драгоценности, ради истлевающих иллюзий, и не предавшие свои сакральные истоки ради сиюминутных прихотей или обманчивой, изменчивой и нечестивой свободы вершить своеволие.

И от этого такого могущественного и такого божественного сияния исходили несокрушимые волны столь благодатного света, что тени неверия и скудоумия расступались и съёживались, отпуская в почтении и скрытом неудовольствии любостяжания все пленённые мракобесием пламенные крупицы священного духа. И даже жуткие и свирепые вероломные потёмки не смели сему помешать.

Гнев затмил Пандоре разум. Лишил её силы сведуще действовать и права что-либо решать.

Один всего вопрос терзал её рассудок…

- Кто посмел?! – взревела она…

(окончание следует...) МИФ ОКОНЧАНИЯ

(начало...) МИФ ПЕРВЫЙ