Отец, сын и наркотики. Рецензия на "Красивого мальчика"

<100 full reads
138 story viewsUnique page visitors
<100 read the story to the endThat's 49% of the total page views
1,5 minute — average reading time

Позволь обнять тебя

Красивый мальчик (Beautiful Boy), 2018, Феликс ван Грунинген

Александра Шаповал – о семейной драме Феликса ван Грунингена

«Beautiful boy» – название песни Джона Леннона. Колыбельная сыну, утопическая картина «вечной радости», которая ждет только вступившего в эту жизнь ребенка. Универсальное представление родителей всего мира о «долгом пути», предстоящем их чаду. Пути светлом, конечно же. Журналист Дэвид Шефф (драматическое перевоплощение комика Стива Каррела), автор «Rolling Stone», «The New York Times» и других известных изданий, тоже пел эту песню на ночь своему первенцу. Но, как сказано дальше, «life is what happens to you while you’re busy making other plans». С вступающим на порог восемнадцатилетия умным, начитанным, обаятельным, веселым, спортивным, поступившим в шесть колледжей, мечтающим стать писателем – одним словом, «идеальным проектом» – Ником Шеффом (конечно, Тимоти Шаламе) и случается «жизнь». Начинать рассказ о которой отцу предстоит в кабинете нарколога.

«Красивый мальчик» снят на основе мемуаров реальных Дэвида и Ника Шеффов, невероятными семейными усилиями сумевших побороть тяжелую метамфетаминовую зависимость последнего. Режиссером стал бельгиец Феликс ван Грунинген (наиболее известный по «Разомкнутому кругу», номинации на Оскар-2012 среди картин на иностранном языке), от камерных «фламандских натюрмортов» уверенно перенесшийся в американский, то есть универсальный, зрительский реализм. Документальная сюжетная составляющая, публицистический стиль и социальная проблематика картины разбавлены мягким, но веским психологизмом отношений отца и сына (дуэт Каррела и Шаламе, действительно, убедителен), сообща преодолевающих беду – и общим поэтическим настроением, создаваемым мягким солнечным светом, обилием эмоционально настраивающей музыки и плотных, практически тактильных, вещных, воспоминаний.

Кадр из фильма “Красивый мальчик”
Кадр из фильма “Красивый мальчик”
Кадр из фильма “Красивый мальчик”

Последним уделено большое внимание. Дэвидом, недоумевающим «почему» его мальчик пошел по такой дороге, движет ставшая традиционной культурная привычка, отлично соотносимая с его «дотошной» журналисткой профессией – рассматривать явления с причинно-следственного, фрейдистского ракурса: искать корни поведения в детских травмах, в отношениях «отцов и детей». И это, конечно же, верно. Слишком многие случаи подтверждают закономерность. Однако, как выясняется, не случай Ника. Последовательное погружение Дэвида в альбомы личной памяти становится опытом теплым и полным взаимной любви, абсолютно и ультимативно идиллическим. Ни развод с матерью мальчика, уехавшей в другой город (к ней Ник исправно летает в гости), ни последующий брак (мачеха – чудо и друг), ни рождение младших братьев и сестер (this is amazing) –  базовые азы детского «беспокойства» – не кажутся корнем проблемы, хоть и показаны эти вехи достаточно иллюстративно, на уровне ощущения, которому приходится доверять. Радость, любовь и «everything-everything» – красивое детство красивого мальчика.

Но не стоит забывать, что это все же ощущения отца. И хотя у зрителя вовсе нет причин не доверять Дэвиду, на протяжении всего фильма демонстрирующего удивительные рассудительность, мудрость, терпение и понимание (Каррел отлично справляется с этим), нужно быть объективными. Когда речь идет не о фактах, а об ощущениях, тем более, давно минувших дней, любой рассказчик становится ненадежным. Найти причины собственных проблем – крайне затруднительно, не то что чужих. И основное драматическое откровение «Красивого мальчика» – невозможность всегда ответить на вопрос «почему?», тихое отсутствие причины для скатывания в «ничто» даже (а то и тем более) посреди благополучия – условно. Оно, очевидно, помогает герою Каррела (да и вообще многим) в первом шаге – принятии проблемы, в противодействии собственному чувству вины (на собрании в поддержку родных наркоманов мелькает важная плакатная фраза: I didn’t cause it). Но остается поверхностным (впрочем, естественным для данного формата фильма) объяснением такой глобальной эпидемии века, как наркотизация.

Тогда как ее корни, что куда страшнее, лежат не в детстве, а во взрослении: человека, общества, цивилизации. В открывшейся «черной дыре» экзистенциальной растерянности, пришедшей на смену традиционных форм уверенности, направлявших людей веками. Вынужденных теперь, в условиях нового ценностного плюрализма, самим выбирать системы оценок своим действиям, что налагает огромную ответственность за свою жизнь, которую не каждый в силах принять. Ник вступает в ту пору, когда приходит чувствование этих вещей. Об этом пишут те «мизантропы и другие депрессивные писатели», которых он читает, поет та музыка, которую он слушает. И от этого познания никуда не деться: его несет сам ход жизни. Недаром на несомненно мудрую реплику отца: «Это пройдет», подросток спрашивает: «Что это?». Для отца «это»еще юношеское ощущение отчужденности и изоляции, извечная проблема coming of age. Для Ника – уже открывшаяся безрадостность грядущего, эмоциональное притупление и скука. Недаром первый прием метамфетамина для него описывается в терминах «радости» – безусловной, чистой, превышающей мир. Но такой же конечной, как любое первое ощущение.

Документальная сюжетная составляющая, публицистический стиль и социальная проблематика картины разбавлены мягким, но веским психологизмом отношений отца и сына (дуэт Каррела и Шаламе, действительно, убедителен) и общим поэтическим настроением

Страх Ника перед «реальной жизнью» сильнее, чем страх небытия (различные степени погружения в которое наглядно демонстрирует Шаламе, за чьей правдоподобностью следили врачи-наркологи). И, конечно, этот страх «не пройдет» навсегда, но он все же подвластен обузданию, о чем вовремя напоминает стихотворение Чарльза Буковски «Let it enfold you», зачитываемое Ником на занятии в колледже. Позволить всему сущему обнять тебя, и в этом найти непреходящие любовь и смысл. В конце концов, каждая жизнь –  то же постоянное преодоление, борьба за себя – с самим же собой. Вспышки успехов и рецидивов, ранящее, но сближающее, взаимодействие с другими. Принять эту «страшную муку», экзистенциальную скуку (как описывал ее Фромм), придется каждому. Принять и ее компенсацию. Искусство, работа, религия, любовь – те же самые способы бегства. Каждый по-своему заполняет дыру внутри. Иногда даже можно казаться цельным. И в этой спокойной, серьезной витальности – рука для любого, кто хоть раз боялся существования. То есть, для всех.

Зрителя оставляют на том этапе, когда Ник вступает в новое время – последние, до нынешнего момента, восемь лет «чистоты» от наркотиков. За оптимистичным финалом стоит очевидная трудность его достижения. Победа воли, невозможная без поддержки других людей. И главное очарование «Красивого мальчика» – который, несмотря на избегание прямого морализаторства (оставив это вынесенным в «послеловие» статистическим данным), все же может показаться по-журналистски дидактичным – как раз в том, что стоит за социальным. Ведь наркотическая зависимость – лишь надстройка, страшная, но легко заменимая. Эквивалент проблемы может быть каким угодно, но главным всегда остается одно – понимание близких. Поддержка, принятие и помощь, идущие из безусловной любви, не требующей ничего взамен. Иногда обретающей жесткие, строгие формы – тоже способ проявления неравнодушия, побуждения идти вперед. Обо всех этих важных человеческих вещах деликатно, но отчетливо, и говорит «Красивый мальчик».

Автор: Александра Шаповал

Не забудьте подписаться на наш канал. Больше материалов вы найдете на сайте Postcriticism и в социальных сетях: "ВКонтакте", Telegram, Facebook и Twitter.