«Маленькие трагедии» Кирилла Серебренникова и КВН

08.01.2018

Перемены происходят довольно быстро: в конце ноября я смотрел интервью с Богомоловым в «Культурном обмене» на ОТР — тогда сдавал текст про его «Волшебную гору» на the village и чекал интервью, чтобы лучше понять. Он там ближе к концу проговаривает одну мысль — и кажется в такой форме проговаривает её впервые — что в значительной части так называемого прогрессивного европейского театра (и того российского, который делается по тамошним образцам), на самом деле нет корневой новации, потому что он строится на том же принципе отношений сцена—зал, что и «традиционный» театр: желании понравиться зрителю. «Понравиться» в широком смысле — вызвать сильные эмоции, впечатления, потрясения етс етс. Зная лёгкость обращения Богомолова со словами, я всё-таки думаю что это такая необязательная формула, однако уже к вечеру того дня, когда я это смотрел, эта мысль у меня крепко в голове засела и я её с тех пор время от времени шевелю, она в принципе довольно сильно сместила мою личную оптику.

Эта мысль неизбежно приходит в голову в связи с «Маленькими трагедиями» Кирилла Серебренникова, на которые я ходил третьего декабря. Перед показом Валера Печейкин меня бегло познакомил с Диденко, а через некоторое время после этого мы с Печейкиным ходили в Гараж на Мураками и уже на выходе вспомнили про «МТ» — Валера сказал, что они с Диденко были в большом восторге, и напрасно, мол, ты, вилисов, не был в восторге. После этого что-то вспомнили про Стадникова, на С.Л.О.Н.е которого Валера был с дружочком давно и у них там почти случилась истерика, потому что это почти пять часов «ничего не происходит», а потом вдруг в конце «все начинают громко кричать». И Валера, памятуя про мои восторженные отзывы на «Родину» резюмирует: ну если я должен был понять, что Стадников не любит зрителя, я это понял, спасибо, необязательно ещё раз идти на «Родину» за тем же.

Два совершенно условных полюса: Андрей Стадников и Кирилл Серебренников. Первый ебал в рот зрителя как такового и занимается своим радикальным искусством. Второй зрителя хочет облизать, насколько позволяет собственный культурный уровень, хочет сделать так, чтобы зрителю на пластмассовых стульях Г-центра было три часа комфортно: весело, грустно, тревожно, понятно.

Я сам по себе вот до этого интервью Богомолова вполне осознанно любил театр аттракционного типа: европейские красоты, шобы всё цветное и прыгало етс етс етс. Не то чтобы я резко перестал его любить, но когда вот эта мысль из интервью Богомолова и «Родина» Стадникова попадают в тебя за один короткий период, что-то обязательно происходит.

И, естественно, это помогло мне сформулировать то главное, от чего меня в спектаклях Кирилла Серебренникова тошнит: искренняя и безоглядная интенция навстречу массовому зрителю, вообще зрителю.

«Маленькие трагедии» в этом смысле — ну просто концентрация вот этого радостного движения навстречу, попытки зрителю угодить. Мы все понимаем контекст, в котором этот спектакль делался, и сколько там КС, а сколько не КС, особенно в последней части, но всё же.

Я у кого-то прочитал, что этим спектом КС «вырывается в новую эстетику», поэтому так «непривычно это смотреть». И тут у меня всерьёз, без кокетства возникает вопрос: это я дегенерат и не вижу тонкости прорыва в новую эстетику, или те, кто так считает, за новую эстетику держат минимальное смещение по фазе? Потому что лично мне после «МТ» хотелось, извините, цитировать Татьяну Москвину — «скучно, как всегда у Серебренникова». Окей — в «Машине Мюллер» было не скучно, то есть было, но по-хорошему скучно, не от бесконечного облизывания зрителя, а от медленного времени и изъёбистости мюллеровского текста.

Единственное, что меня в «Маленьких трагедиях» зацепило — это поразительная по энергетическому потенциалу сценография, замыкающаяся к заднику. И, естественно, этот потенциал вообще не был использован — Серебренников завалил его декором, людьми, хаотичным светом.

Я читал почти все тексты, которые про МТ выходили — и всюду сопли и восторг, зрелые женщины находят тонкости и глубину там, куда мне даже не приходило в голову заглядывать. Тонкость и глубина сводятся к неким вербальным сообщениям, которые Серебренников закодировал на стыке текстов Пушкина и современности. Вот эти генеральные вербальные сообщения «про сегодня» — этого, оказывается, хватает, чтобы спектакль был хороший. Жаль, что никто не проговаривает, что эти релевантные абстракции — суть пустословие. Можно сказать «да, друзья…» и сделать многозначительный вид — постсоветские интеллектуалы сразу разместят в контекст и все поймут: «ага, он, конечно, путина ругает». Какой в этом интерес с точки зрения искусства? Да никакого. Что «Маленькие трагедии» представляют собой с формальной стороны? — карикатурные иллюстрации к тексту, буквальное осовременивание через признаки времени, то есть приём, который был модным пару месяцев летом, я не знаю, 2001 года. С точки зрения формального театрального языка выразительных и существенных откровений здесь ноль: люди ходят по сцене и истерически изображают.

Самое ужасное, что это всё сделано, ну, «на достойном уровне». Серебренников крепко-средний художник, умеет оформлять и расставлять мизансцены более-менее нестыдно. Единственный преступный кошмар — в его моделях комического. С чувством юмора у Серебренникова настоящая беда, и очень странно видеть в театре, желающем быть европейским, вот такую уральск-пельменевщину, это прямо режет сердце, глаза, уши, другие критически важные части и органы восприятия.

Возвращаясь к вопросу об отношениях со зрителями: это проблема, характерная для многих сфер деятельности, не только для театрального искусства. В медиа до эпохи кликбейта было легитимно разделение на СМИ, которые угождают читателю, и те, которые ведут читателя за собой. В итоге: лайфньюс зарабатывает дохуя денег (хотя чем это кончается все знают), а «русская жизнь» и ранний эсквайр остаются в истории медиакультуры. Мне кажется очень опасным желание сравнительно молодого художника делать буржуазный зрительский театр. Давно ведь понятно, что такой тип остро-текстуального театра, в котором голые тела и критические вопросы, — что он усвоен вменяемой публикой очень-очень быстро. На каждом углу теперь встретишь интеллектуальных бабушек-поклонниц «Серебренникова и Богомолова». Я боюсь главным образом за то, что когда ты хочешь зрителю угодить, ты тонешь в компромиссах, потому что ты один, а их дохуя сколько.

Ну и у меня, конечно, после этого спектакля главный вопрос «а на кой, собственно, хуй?» Три часа можно и книжку дома почитать. Так много людей задействовано, все они что-то усиленно репетировали, учили текст, вот мотоцикл даже порезали, оставили переднюю часть, монтёры работали — вешали на цепи, доски колотили, световики расписывали свет, кассиры продавали билеты, пиарщики вписывали вилисова и других неприятных людей, а от одного какого-нибудь «Remote X» Rimini Protokoll впечатление глубже и плотнее в тысячу раз. Жили бы мы в СССР — там ясное дело, заграница пусть делает чё хочет, а у нас тут свои скрепы. Но его же зовут зарубеж ставить, можно было и, извините, мир посмотреть; неужели не понятно, что в 2017 году ставить людей на сцену декламировать классический текст и чтобы зрители сидели в зале и с антрактом это смотрели — ну это уже нужно только умственно-отсталым, ну что ж за несчастье-то такое.