Семейные перрипетии, или Что смешалось в доме Облонских

30.03.2018

В «Лекциях» Набокова встретилось любопытное словечко «перри». Им он предлагает именовать персонажа, служащего для сведения вместе других персонажей, через которого происходит раскрытие их характеров. (Как тут не упомянуть сыгранного Мэттью Перри (!) Чендлера Бинга, вокруг которого разворачивается история знакомства «Друзей». Но об этом, как и о том, что все 10 сезонов неподражаемых Friends, возможно, всего лишь фантазия Фиби Буффе — взбалмошной бродяжки, наблюдающей жизнь парочек сквозь стекло кофейни со своей скамейки у фонтана, как-нибудь в другой раз). В качестве яркого примера перри Набоков приводит Стиву Облонского. Непутевый брат Анны становится тем «сводником», который берет под руку послушного читателя и вводит его в порочный круг семейного вальса: «Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время самого обеда; черная кухарка и кучер просили расчета». Все, как говорится, заверте...

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Все смешалось в доме Облонских.

А ведь мы неправильно, подумалось мне, читаем это хрестоматийное «Все смешалось в доме Облонских»! Вы, конечно, ставите ударение на А («смешАлось»), а мне давно — чисто музыкально — хотелось перенести акцент на О («облОнских»). Логическое ударение должно стоять не на образе («все смешалось»), а на месте действия («доме Облонских»). Смысл замечания Толстого, таким образом, сводится к следующему: начиналось все (читай: трагедия Анны) с происшествия у Облонских. А дом Облонских в рецепте бармена Набокова становится шейкером, в котором смешиваются ингредиенты романа.

Не секрет, что толчком к написанию романа послужила одна из неоконченных «повестей Белкина», точнее, первая ее фраза: «Гости съезжались на дачу ***». Толстой был в восторге от динамичного пушкинского зачина, который разом, в четыре слова и три звездочки, переносит читателя в центр повествования. «Вот как надо начинать, — ликовал Толстой, смакуя строчку Пушкина. — Пушкин — наш учитель. Это сразу вводит читателя в интерес самого действия. Другой бы стал описывать гостей, комнаты, а Пушкин прямо приступает к делу». «...Я невольно, — продолжал Толстой, — нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман... очень живой и горячий». Фраза «Все смешалось в доме Облонских» — попытка Льва Николаевича «померяться» с Александром Сергеевичем: в ней тоже пять слов и она тоже переносит нас в гущу событий. Так, In media res, по выражению Горация, (а не ab ovo) зачинал свои опусы Гомер. Переносит с одним но: если поставить в ней акцент на «дом Облонских» — аналогично тому, как у Пушкина акцент ставится не на «съезжались» (ср. «смешалось»), а на «даче». При такой интонации и первое предложение про «счастливые семьи» начинает звучать более стройно: «Все» и «всё» начинают гармонировать и развивать друг друга, не приходится прерывать дыхание между первым и вторым предложением. Назвав Облонского перри, Набоков замечает: «...повторение темы дома у Толстого — это набат». Этот колокол звонит по Анне, продолжим мы: «Дом!.. Дом!..». И первый его удар прозвучал в доме Облонских.

Можно возразить, что далее по тексту автор раскрывает, что именно смешалось в доме Облонских. Но на поверку ничего сверх обычного в плане кутерьмы там не происходит, даже наоборот, дом был непривычно пуст: «Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома... повар ушел еще вчера со двора». Эта мизансцена отзеркаливает грядущую измену Карениной. В душе ее уже забродило терпкое питие, которое предстоит испить. Примерно так кажущееся столпотворение в упомянутой повести Пушкина быстро сменяется обычным распорядком: «Гости съезжались на дачу ***. Зала наполнялась дамами и мужчинами, приехавшими в одно время из театра, где давали новую итальянскую оперу. Мало-помалу порядок установился. Дамы заняли свои места по диванам. Около их составился кружок мужчин. Висты учредились...» Если перечитать вступление «глазами Анны» (представив, что это внутренний диалог Карениной, а не Толстого), то многие события получают новое звучание.

Ну и, чтобы два раза не вставать, пара наблюдений касательно первой фразы «Карениной». Хрестоматийная история ее появления такова. Заканчивая «Войну и мир», Толстой привел однажды старую французскую пословицу: «Les peuples heureux n’ont pas d’histoire» («Счастливые народы не имеют истории»). Брак, семья, жизнь — это не только счастье, но и «мудренейшее», по словам Толстого, дело на свете, у которого есть и своя история, поэтому данная мысль должна была стать эпиграфом к новому роману, посвященному не войне, а жизни. Готовя «Анну Каренину» к печати, Толстой вписал эпиграф к первой части: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Позднее он слил эпиграф с текстом. Так возникли два кратчайших введения в роман — философское: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», — и событийное: «Все смешалось в доме Облонских».

Итак, по принятой версии «все смешалось» благодаря французской поговорке. Но есть во французской литературе и более близкий к толстовской фразе предшественник. Александр Дюма в «Графе Монте-Кристо» (1844) отмечает: «Все почерки правой руки разные, а почерки левой все похожи друг на друга». (Эту мысль позже разовьет другой афорист — Довлатов: «Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком»). Левые почерки прекрасным образом увязаны с несчастными семьями, ибо всякое семейное несчастье начинается походом налево. Это все, что я хотел рассказать вам сегодня.

Больше статей в нашем telegram-канале Non-stop fiction