За что я ненавижу Гайдая

Ненависть – сильное чувство, к которому я обращаюсь очень редко. Мне больше нравится плавать в лужице скуки и неприязни, но иногда необходимо обратиться и к ненависти. Гайдай, по моему глубокому убеждению режиссер чрезвычайно переоцененный, бездарный и скучный, но таких толпа, они ходят стадами, снимая свои колхозные фильмы, временами стяжая немалую славу. И мне было бы ровным счетом всё равно, если бы Гайдай не снял фильм «Иван Васильевич меняет профессию», надругавшись над русской литературой и её историей, как бывало пьяный свинопас шалил со своими подопечными.

Исходная точка этого кинематографического произведения находится в далеком прошлом, когда Михаил Афанасьевич Булгаков задумал написать пьесу, чтобы по-своему интерпретировать «Машину времени» Герберта Уэллса. Шел славный тридцать третий, советская репрессивная машина потихоньку набирала обороты, понемножку напиваясь крови, но в целом, ещё ощущалась достаточная толика свободы, особенно в творческих кругах. Ещё не наступило оцепенение тридцать седьмого, когда страх размягчил самые крепкие спины и колени, послушно согнув их в угодную отцу народов форму. В славном тридцать третьем, по пустячному предложению, Булгаков засел за работу над «Блаженством», гениальнейшей сатирической пьесой научно-фантастического характера. В ней, инженер, управдом и жулик попадали в 2222 год – подозреваю, что Булгаков просто четырежды стукнул по приглянувшейся ему клавише. А там, в этом чудном будущем, он, уже готовый на всё, построенный коммунизм, конечно, местами с элементами заимствованными из замятинского «Мы», немного бездушный, чрезмерно логичный, но всё же светлый, чистый, одним словом – блаженство.

Пьеса была хороша, по тридцать третьему, так вообще прорыв, и не для СССР, а на мировом уровне! Вполне сравнимая с недавним хитом Хаксли «Brave New World», фрагменты которого будут даже опубликованы в «Интерлите» пару лет спустя... Однако дело не пошло. «Блаженство» было нафаршировано едкими выпадами против советской реальности, простить которые никак не представлялось возможным. У цензуры, ко времени Стругацких сточившей зубы, в те времена хватка была крепкой и за крамолу пьеса была подрезана до попытки взлететь. Тем не менее, Горчакову, худруку Театра сатиры, очень понравился сюжетный ход с захваченным случайно из прошлого Иваном Грозным. Но в оригинале, великий русский царь в сюжете играл малую роль, банально сходя с ума на советском чердаке, а Горчаков видел здесь потенциал и предложил Булгакову переработать пьесу, опираясь на эту сюжетную линию, так, чтобы было больше комедии и меньше сатиры.

Тридцать третий – сложный год для Булгакова. Хотя, о чем я, для него все года были сложными, но тут забрезжила надежда. Несмотря на то, что ручная советская критика продолжает оплевывать писателя, в феврале 1932 возобновляется спектакль «Дни Турбиных» в МХАТе. Медленно, но уверенно на сцену продвигается «Мольер», пусть и покромсанный цензурой. Появляются смутные надежды на то, что Булгакова вновь начнут печатать. Но писатель сломался. После долгого, упорного сопротивления машине он начинает идти на уступки, покорно стачивая острые углы собственной драматургии. Впоследствии советская система раз разом будет повторять схему, по которой раздавила Булгакова, чтобы приводить к покорности других мастеров, которых было жалко пускать в расход как Мандельштама.

И сломленный Булгаков, в следующем году пишет «Ивана Васильевича». Конечно, и в этой пьесе видится рука гения, пьеса по-прежнему великолепна, но вместе тем это пьеса уступка, пьеса, рассчитанная не на тонкую игру смыслами, а адресованная зрителю менее взыскательному, массовому. Булгаков удалил много сомнительных, с точки зрения цензуры, моментов, практически полностью переписав произведение, у которого осталось общего с «Блаженством» только фабула и главные герои. И всё было хорошо, но после генеральной репетиции в мае 1936 года, пьесу немедленно запретили. Она несмотря на все усилия Булгакова, осталась всё равно слишком острой.

Булгаков был слишком хорош для СССР и не мог опошлить свой сюжет до такой степени, что он стал бы приемлем для советской действительности.

А вот Гайдай – смог. Он превратил пьесу в невнятный обмылок из которого исчезла вся соль, оставив только буффонаду, где в лучших традициях дешевой комедии кидаются едой и бегают дуг за другом на ускоренной перемотке. Гайдай завершил невероятный путь от гениального «Блаженства», которое могло стать вехой литературы своего времени, до колхозной комедии с кривляющимися болванчиками и полудурком Шуриком, на месте трагической фигуры инженера Рейна. Конечно это самый заметный фильм Гайдая, но исключительно благодаря тому, что часть диалогов взята из оригинала, эти то небольшие остатки работы настоящего мастера и делают фильм, просвечивая даже из под гайдаевской пошлятины.

Вот собственно краткий рассказ о том, за что я ненавижу Гайдая. За то, что своим рылом залез серьёзное произведение и закончил работу по его извращению и превращению в совдеповскую пустышку.