Жить (Акира Курасава, 1952)

03.02.2018

Подобный фильм-призыв конечно же имеет ввиду хрестоматийную проблему подлинного и неподлинного, или, коль уж разговор о японском кино, не будет ошибкой сказать, осознанного и неосознанного существования, духовной смерти при жизни и возможности желания жизни в свете смерти физической. Сюжетов на эту тему в кинематографе, да и не только, накопилось достаточно, но картина Курасавы примечательна своим строгим, не уклоняющимся на всякого рода соблазны (как, например в схожей по идее картине Томаса Яна «Достучаться до небес», где смертельный диагноз и осознание скорой смерти оправдывают романтическую безответственность) вниманием к самому зерну проблемы – антитезе подлинного и неподлинного существования. Критика бюрократии, механизирующей быт, и прочее, что можно откопать при желании, – всё это фон и не более. Даже проблема «маленького человека», которую так и хочется сразу прилепить к каждому сюжету, главным действующим лицом которого является любой никчемный чиновник, здесь не совсем уместна, как неуместна она, например, в произведениях Достоевского, где «маленький человек» на самом деле бесконечно глубок, и в этой бесконечности упраздняются подобные размерные критерии.

В центре картины Курасавы – лишь человек и его экзистенция в свете осознания смерти. Композиционно фильм делиться на две части, а водоразделом является воскрешение героя, обращение его к жизни. Причем только лишь факт осознания смерти ещё не является гарантом самого воскрешения, не осуществляет его механически, поскольку подлинное существование требует выбора. В этом и заключается принципиальная разница выражения данной антитезы с уже упомянутым фильмом «Достучаться до небес» (и подобными ему), где по сути резкого противопоставления подлинного и неподлинного существования на самом деле и нет: осознание смерти вызывает скорее стихийную реакцию, что и становится окончательной формообразующей сюжета, а герои меняют лишь маску бессмысленного бытийствования на маску бессмысленного наслаждения жизнью. Главный герой по имени Ватанабе узнает о смертельной болезни уже в самом начале фильма, после чего Курасава даёт возможность вылиться и стихии: чиновник, просидевший всю жизнь за письменным столом, пускается в неудержимый кутёж. И неспроста его гидом в мир наслаждения жизнью становится писатель (персонаж, конечно, романтический), причем открыто сравнивающий себя с Мефистофелем.

Но как и положено, Мефистофель не получает того, что хотел, и наш чиновник, пройдя через все соблазны беззаботного бесконечно наслаждающегося существования, узрев и в этом отсутствие той самой жизненности, находит спасение (кстати говоря, не без помощи своеобразной Маргариты – молодой девушки, которая работала в той же конторе, но уволилась, посчитав подобную работу «скучной») в… своей работе. Именно такой сюжетный ход Курасавы выявляет строгость замысла, о которой я говорил выше. Ватанабе не меняет форму существования, а наполняет ту, что имеет, неудержимой волей к жизни. Он - чиновник, занимающийся делами по связям с общественностью, до сего дня ограничивающийся механическим расставлением подписей и печатей на документах, теперь добивается исполнения прошения жителей города, которое давно гуляло по кабинетам, не имея хода. Бюрократическая машина оказалась механической не по своей сути, а по выбору составляющих её чиновников не жить, быть механизмами в самой жизни, но Ватанабе доказывает, что можно быть людьми, «стоит только захотеть».

Примечательно то, что вторая часть фильма, рассказывающая об усилиях главного героя по разрешению прошения, поведана очевидцами и коллегами уже на его похоронах, - Ватанабе отразился в других, приобрел форму, телесность, стал человеком, который хочет жить.