Трилогия "Норико" (Поздняя весна, 1949, Раннее лето,1951, Токийская повесть, 1953), Ясудзиро Одзу

03.02.2018
Как бы я хотел, чтобы мы жили всё время вместе. Но это невозможно…

Удивительно, с какой лёгкостью фильмы Одзу, представителя вроде бы такой далёкой и загадочной культуры, становятся чем-то родным и близким, вызывают острое ощущение сопричастности, а понимание и принятие происходящего на экране наступает сразу же, опережая мысль и любую попытку словесного оформления зрительской реакции. И наоборот, попытка высказаться об увиденном порождает ряд трудностей, поскольку на первых порах обрекает нас либо на краткий пересказ, либо на эмоционально-оценочные возгласы. Но всё же попробуем хоть на немного приблизиться к разгадке этого удивительного явления и глубже понять киномир Ясудзиро Одзу.

Трилогия о распаде семьи включает в себя такие фильмы, как «Поздняя весна», «Раннее лето», «Токийская повесть», и речь дальше пойдет именно о них как целом. Тем более художественное пространство, в котором происходят действия всех трех частей – одно и то же, и средства выражения – одни и те же. Меняются лишь истории и герои.

Невзирая на то, что сперва персонажи и могут показаться однообразными (порой даже задействованы одни и те же актёры), а различия между ними довольно незначительными, совершенно не возникает ощущение усталости от подобной однотипности. И секрет этого кроется как раз в этих незначительных отличиях. Дело в том, что Одзу вообще не создает типажи, его герои лишены какой бы то ни было усредненности. Каждый персонаж – живая уникальная индивидуальность и другой такой нет. Но уникальность эта очень тонкая, порой едва уловимая поверхностным взглядом, – потому как она не самоцель, а вынужденное решение Одзу как художника, пытающегося приблизится в своем творчестве к изображению живого человека. А вся внешняя схожесть – лишь следствие того, что перед нами люди, которых и роднит их человеческая природа, усиливающаяся общностью социального статуса, возраста, семейного положения. То есть Одзу чрезвычайно точно выдерживает баланс между «все люди разные» и «все люди одинаковые».

Как уже было сказано выше, центральной темой трилогии является распад семьи. Но такая формулировка вносит некоторые излишние коннотации, возможно связанные со спецификой нашего, западного, мироощущения, от которых, на мой взгляд, надо сразу отказаться для лучшего понимания поэтики Одзу. Может показаться, что режиссёр пытается обличить этот распад, взывает на борьбу с этой современной ему культурной тенденцией. Но в самих фильмах дело обстоит несколько иначе – скорее это молчаливое засвидетельствование распада и трансформации отношения к нему каждого из героев. Но также нельзя сказать, что это трусливое бездействие и леность. Истинное отношение к распаду кроется в следующем.

«Как бы я хотел, чтобы мы жили всё время вместе. Но это невозможно», - говорит отец семьи в одной из последних сцен «Раннего лета» («Поре созревания пшеницы»). Таким образом изъян, ущербность помещается в общую картину действительности наравне с другими аспектами, и существует там с необходимостью. За этим кроется специфика японского мироощущения, отражённая в эстетике как категория ваби-саби. Суть этой категории, кроме всего прочего, заключается также в том, чтобы видеть вещи в их незавершенности, в их невечности, и уметь принять это мало того, что как нормальное, но и как красивое. Стержень японского мировидения – дзен-буддизм – призывает увидеть вечное в преходящем, а истинное – в иллюзорном, за чем кроется стремление буддийской мысли к снятию противопоставлений. Именно к подобному отношению к изъяну и приходят в итоге герои фильма.

Ещё одной важной особенностью фильмов Одзу является совершенно не наигранный, естественный аскетизм выразительных средств. Возможно именно в этом и кроется секрет легкости сопереживания и причастности к происходящему. Ничто не намекает нам на какие-то абстрактные смыслы, а напрямую предлагает зрителю только то, что попало в объектив камеры. Семейный быт и является здесь самодостаточной вселенной, а проблемы не выходят за грани очерченного. Другое дело, что мир этот уже полон, а потому трактовка проблем и способов их решения исчерпываются так же рамками рисуемой действительности. Мы готовы поверить и принять происходящее, потому как вот оно, все на экране, ничто не сокрыто. А попытка выйти за пределы тропами аналитического мышления оставит лишь привкус самообмана. Довольно просто всмотреться, и все ответы с легкостью явятся в своей полной непосредственности.