ИВАН КОТОЛЫНОВ ПОШЕЛ НА ОХОТУ. 85 лет назад был убит Киров.

30 November 2019
На самом деле выстрел был произведен со спины. Киров умер мгновенно.
На самом деле выстрел был произведен со спины. Киров умер мгновенно.

Самый громкий выстрел в советской истории прозвучал 1 декабря 1934 года, когда в Смольном, на 3-м этаже Городского комитета партии, у дверей своего собственного кабинета был убит ближайший сподвижник Сталина, глава Ленинградской партийной организации Сергей Миронович Киров. Несмотря на рожденные в хрущевскую эпоху спекуляции, что за покушением стоял Сталин, озлобленный тем, что, якобы на XVII съезде ВКП(б) часть коммунистов видела Генеральным секретарем партии именно Кирова, Сергей Миронович был одним из немногих, кому Сталин всецело доверял, Убийца - безработный Леонид Николаев, пытался застрелиться, но был схвачен на месте. Сталин и нарком внутренних дел Генрих Ягода немедленно выехали в Ленинград, где пытались допросить Николаева и охранявшего Кирова в Смольном сотрудника НКВД Борисова. Однако Николаев находился в истерически-невменяемом состоянии, а Борисов по дороге на допрос погиб в автокатастрофе, причем сопровождавшие Борисова чекисты не пострадали. В том, что убийство - дело рук группы заговорщиков, а не одного Николаева, сомнений не возникало. Во-первых, как-то странно погиб Борисов, которого повезли на встречу в кузове грузовика, а, во-вторых, кто-то вспомнил про содержавшуюся в психиатрической лечебнице внештатного осведомителя НКВД Марию Волкову, которая утверждала, что слышала, как в октябре 1934 года сотрудники Ленинградского управления НКВД обсуждали покушение на Кирова. «Убийство Кирова - это дел рук организации, но какой организации сейчас трудно сказать», - уже 3 декабря сказал Сталин. Поначалу подозрение пало на белоэмигрантов из-за рубежа, в 20-е годы нередко проникавших в СССР с целью совершения террористических актов, затем во всем обвинили Троцкого, на которого тогда было принято валить все беды. Но Николаев на первых допросах упорно стоял на своем - в Кирова стрелял он по своей собственной инициативе, поскольку весной 1934 года его несправедливо исключили из партии всего лишь за отказ поехать по указанию райкома в командировку, выгнали с работы и фактически оставили без средств к существованию. Все жалобы Николаева в партийные органы оставались без ответа, после чего, в августе или сентябре Николаев решил отомстить за все обиды лично Кирову, благо, что в те годы коммунистам дозволялось вполне легально иметь оружие, и даже завел дневник, в котором писал: «Пусть меня убьют, но пусть и знают, как терзают и бьют рабочий класс, его верных сыновей. Я готов бороться до последнего издыхания, но у меня нет больше надежд на спасение... Убить кого-нибудь... лучше Кирова». Сам Николаев, человек неуживчивый, импульсивный, едва ли не регулярно, раз в год, менявший работу и производивший на сослуживцев впечатление «балды и очень пустого человека», первые дни после ареста находился в состоянии сильного стресса. По словам сотрудника НКВД Исаева - одного из тех, кто его охранял, Николаев «вел себя как человек, находящийся в состоянии сильной депрессии, или аффекта, буквально каждые пять минут впадал в истерику, а вслед за этим наступало какое-то отупение», и вообще напоминал «мешок с костями, без всякого разума». Дважды пытался покончить с собой - сначала откусил край стеклянного стакана, потом хотел выпрыгнуть в окно 4-го этажа внутренней тюрьмы. В ночь на 4 декабря Николаев, бредивший во сне, вдруг упомянул фамилии Католынова и Шатского. Причем, как настаивал присутствовавший с Николаевым в камере чекист Афанасий Кацафа - а Николаева не оставляли одного ни на минуту, тот произнес вполне связную фразу: «Если арестуют Котолынова, беспокоиться не надо: он человек волевой, а вот если арестуют Шатского - это мелюзга, он всё выдаст». Кацафа немедленно записал эти слова и доложил возглавлявшему следствие заместителю Ягоды Якову Агранову. С этой минуты судьба Ивана Котолынова включила обратный отсчет - к точке, где через 25 дней пуля палача завершит историю его жизни и начнет посмертный путь в легенду. В апреле 1956 года при допросе в Генеральной прокуратуре председатель КГБ Серов и Генеральный прокурор Руденко всячески давили на Кацафу: «Вы показываете неправду. Осмысленной речи во сне не бывает. Человек во сне говорит обычно нечленораздельно. Расскажите, как в действительности было дело... Расскажите честно, кто подсказал Николаеву идею связи его с группой Котолынова-Шатского... Вы утверждаете, что Николаев во сне вслух мыслил, чего никогда не бывает в жизни. Вам еще раз предлагается сказать правду, как это было в действительности». Однако Кацафа упорно стоял на своем. Даже очная ставка с другим охранником, Радиным, который хотя и признавал, что Николаев и называл в бреду какие-то фамилии, но осмысленных фраз не произносил, поскольку «Николаев типичный убийца, не отличался культурой языка, ему было бы даже трудно обобщить такую мысль, какую приписывает ему в своих объяснениях Кацафа», не поколебали позицию последнего. Вызванный с утра на допрос Николаев признал, что он, действительно, знаком с Котолыновым и Шатским, но участия в убийстве Кирова они не принимали. Тем временем чекисты подняли архивы и обнаружили, что Котолынов и Шатский - активные участники оппозиции, за свою раскольническую деятельность исключенные из партии в 1927 году? А Николай Шатский еще до революции примыкал к анархо-коммунистам. Агранов немедленно шлет телеграмму Сталину: «Агентурным путем установлены «лучшие друзья» Николаева - бывший троцкист Котолынов и бывший анархист Шатский, «от которых он многому научился». Однако 5 декабря фамилии Котолынова и Шатского вдруг всплыли в материалах агентурного дела «Свояки» по слежке за сторонниками Зиновьева и Каменева в Ленинграде (Зиновьев и Каменев были женаты на сестрах). Выяснилось, что с 1928 года сторонники бывшего до Кирова секретарем Ленинградской парторганизации Зиновьева собирались на частной квартирах, где присутствовал и Котолынов. Причем в разговорах упоминалось, что «Котолынов поддерживает связь с троцкистами для взаимной информации и обмена литературой», а в январе 1930 года один из оппозиционеров рассказал о «посещении его Ваней Котолыновым», который привез из Москвы «новости от Григория Зиновьева». Правда, в 1961 году следователь Макаров, который вел дело «Свояки», заявил Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, что ни имени Николаева, ни каких-либо террористических намерений у активных участников этой агентурной разработки не было выявлено. При этом, в августе 1934 года были намечены 14 человек, в том числе Котолынов, которых все же собирались арестовать, но в последний момент по распоряжению Кирова операцию отменили, а спустя некоторое время, по словам Макарова, из аппарата НКВД по Ленинградской области поступило распоряжение о прекращении агентурного наблюдения за зиновьевцами и подготовке материалов на них к сдаче в архив. Впрочем, эти показания невозможно проверить, поскольку в январе 1956 года, через три недели после создания при ЦК КПСС «Комиссии по установлению причин массовых репрессий», и за месяц до знаменитого доклада Хрущева на XX съезде КПСС, который заявил, что убийство Кирова спланировали ленинградские чекисты по приказанию Сталина, дело «Свояки» «за давностью лет» было уничтожено. 5 декабря Николаеву вновь задают вопрос о Котолынове. «Я не привлек Котолынова, так как хотел по своим убеждениям быть единственным исполнителем террористического акта над Кировым», - отвечает Николаев, добавив, что «если бы по тем или иным причинам убийство Кирова у меня затянулось, то я бы приступил к созданию группы для его осуществления и привлек бы в нее в первую очередь Котолынова и Шатского». Этого было достаточно. 6 декабря Котолынов и Шатский были арестованы. При обыске у Котолынова были найдены его записки 1926-27 годов и письма к брату, служившему в Красной Армии на Дальнем Востоке, содержащие, как признал Иван «антипартийный контрреволюционный материал, направленный против партии, против товарища Сталина». При этом следователя особо задела фраза «зачем из людей делать идиотов – забитых, заброшенных и никому не нужных». На допросе 7 декабря Котолынов и Шатский признали свое знакомство с Николаевым, «бывшим работником Выборгского райкома комсомола города Ленинграда». В Выборгский райком комсомола Леонид Николаев пришел в 1923 году, устроившись туда делопроизводителем. Секретарем райкома тогда был 18-летний Иван Котолынов. «Я помню, как мы Котолыновым ездили по хозяйственным организациям для сбора средств на комсомольскую работу. В райкоме на подбор крепкие ребята - Котолынов, Антонов, на периферии Шатский», - писал в дневнике Николаев. Котолынов же давал рекомендацию Николаеву и Шатскому о вступлении в партию. В 1923 году Иван Котолынов сын питерского портного, в 15 лет вступивший в Отряды особого назначения, а в 16 ставший коммунистом, мало того, что возглавлял райком комсомола, но и был завотделом Губкома РЛКСМ. Во внутрипартийных дискуссиях питерский комсомол тогда горой стоял за партийного лидера Петрограда Григория Зиновьева, заодно возглавлявшего Коминтерн. В мае 1924 года Котолынов от Ленинградского комсомола был избран делегатом на XIII съезд партии, где вошел в состав комиссии съезда по вопросам печати, на следующий год – делегатом с правом совещательного голоса на XIV партконференцию. В 1925 году по линии «младшего брата» Коминтерна Коммунистического Интернационала молодежи Котолынов отправился в зарубежную командировку в Германию и Австрию, где до февраля 1926 года, как он писал в анкете, «вел там нелегальную работу… и руководил оппозиционной работой внутри социал-демократического Союза молодежи Австрии». Но тут Зиновьева в Ленинграде сменил Киров, а в Коминтерне – верный сталинец Ярославский, и Котолынов, как отметил в дневнике Николаев, «примкнул к «новой оппозиции», на одном из съездов комсомола предательски заявил, что мы не сталинисты, мы ленинцы». Действительно, на VII съезде комсомола Котолынов выступил с ярким выступлением, сказав, что «у нас психология такая создается: ты на кого? Сталинец или не сталинец? Если не сталинец — жми, загоняй подальше, даже так, чтобы не пикнуть. Мы должны бороться с такой психологией. Это в нашем союзе ничего общего с ленинским воспитанием не имеет и нужно разъяснить, что наш союз не сталинский а ленинский». В 1927 году, Котолынов, Шацкий и другие активные сторонники Зиновьева и Троцкого были исключены из числа членов ВКП(б). Впрочем, уже через год Котолынова, признавшего, что он «перешел допустимые партийные границы и совершил ряд ошибок», ввязавшись во фракционную борьбу не на той стороне, восстановили в партии. В 1930 году он поступил в Ленинградский физико-механический институт. В характеристике парткома института, выданной в 1933 году, отмечено, что за время учебы «проявил себя как выдержанный, дисциплинированный член ВКП(б), принимает активное участие в работе общественных организаций». Иван женился, у него родился сын. Материальное положение семьи, где оба родители студенты, было весьма тяжелым, и Иван взял аванс у директора института в 350 рублей. Даже пальто жены он вынужден был заложить в ломбард. 23 ноября 1934 года его избрали делегатом на общеинститутскую партконференцию. В 1936 году одна из сокурсниц Ивана рассказала, что 1 декабря, узнав об убийстве Кирова, Котолынов сказал «Теперь рабочий класс будет злее». 4 декабря сдал два экзамена за последний курс, и через два дня был арестован. Но была у Котолынова и вторая жизнь. Иван продолжал поддерживать связь со сторонниками Григория Зиновьева в Ленинграде и Москве, посещая сходки на частных квартирах, где, по словам информатора НКВД, его уважительно звали Иван Иванович. Котолынов признал, что в разговорах на этих квартирах допускались «самые злобные контрреволюционные выпады против товарища Сталина». «В 1932 году имелись такие разговоры, что Сталин Бонапарт, что не видно выхода, что и может довести страну до войны, чтобы пролетарское государство погибло в борьбе с капиталом», - сознался на суде Котолынов. Также обсуждался вопрос «кто может заменить тов. Сталина». Надо сказать, что разговоры о «замене» Сталина оппозиционеры стали вести с 1928 года, когда стало ясно, что внутрипартийной демократии окончательно пришел конец. Почти через полвека после описываемых событий, швейцарский коммунист Жюль Эмбер-Дро писал в мемуарах, что уже в начале 1929 года при встрече с Николаем Бухариным тот сказал, что оппозиция решила «использовать индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина». Эти же слова были использованы Бухариным на совещании оппозиционеров в январе 1930 года: «Сталина необходимо будет во чтобы то ни стало устранить», после чего один из присутствовавших закричал: «Дайте мне револьвер, я застрелю Сталина». Ему убыло сделано замечание, что «ненависть к Сталину - священная ненависть, но не следует выражать ее так громко». В середине 1934 года Бухарин, находясь тогда еще на посту главного редактора партийной газеты «Правда», направил письмо начальнику Ленинградского управления НКВД Филиппу Медведю с просьбой устроить «хорошего парня Ваню Котолынова» в секретную лабораторию, находившуюся под контролем чекистов, причем попросил Бухарина об этом «один сотрудник, научный работник, очень видный очень крупный чекист». Основываясь на этих фактах, следствие выстроил картину заговора, в которой Котолынову было отведено центральное место. Арестованных допрашивал следователь Дмитриев. «На допросах Дмитриев убеждал Николаева, что выстрел произведен зиновьевской оппозицией, и что Николаев является физическим исполнителем, - в 1956 году показал Кацафа. – Дмитриев также убеждал Николаева в том, что вся молодежь, состоявшая в зиновьевской оппозиции, арестована, и что все сознались. Дмитриев… говорил, что даст ему 10-12 очных ставок, и тогда совсем не надо будет его признания, чтобы его расстрелять». И Николаев сломался. Николаев подтвердил, что после 1923 года он несколько раз встречался с Котолыновым. «В 1931 году ты не видеть меня не мог. Живешь ты в одном со мной районе и чуть что сейчас же летишь в райком. Когда я работал там, ты к нам приходил, и мы тогда мы беседовали, мы были недовольны и говорили об этом и я считал тебя своим руководителем», - показал он на очной ставке. Котолынов, не опровергая сам факт таких встреч, спросил, какого рода были их разговоры. «Недовольство работой, учебой, также ты был недоволен работой партийных организаций и комсомольских организаций», - отвечал Николаев. Последний раз они виделись в институте. «наверху, где правление, на левой стороне» 2 или 4 ноября. «У нас все было подготовлено, только он проверил еще раз мою решительность, мою готовность», - так расценил эту мимолетную встречу Николаев. «Но в институте 10 тысяч студентов, - оправдывался Котолынов. - Если вы спросите, как происходила встреча, кто уславливался и еще целый ряд обстоятельств, то будет ясно, что этих встреч не было». Все это явно не тянуло на организацию заговора и обсуждение предстоящего покушения, несмотря на «признание» Николаева, что «Котолынов безусловно являлся нашим руководителем, руководителем нашей группы». Тогда, вероятно с подачи следователя, Николаев заявил, что в группу Котолынова его вовлек Шатский, который вел наблюдение за перемещениями Кирова. Действительно, в марте и июле или августе Николаев встречал Шатского на улице, по которой обычно следовал домой Киров. Но Шатского, который и в 1927 году, перед исключением из партии, так и не сознался, с кем из троцкистов он поддерживал связь, следователи оставили в покое. На роль «слабого звена» был выбран другой их коллега по Выборгскому райкому комсомола – Николай Антонов, благо он учился с Котолыновым на одном факультете, и мог встречаться с Иваном постоянно. На суде Антонов подтвердил, что именно Котолынов рассказывал ему об «озлобленных террористических настроениях Николаева», что он, Котолынов, является «представителем» московского центра заговора, и что намечается «решительное мероприятие против руководства партии». «Я был связан с Антоновым до последних дней», - согласился Николаев. Дмитриев убеждал Котолынова, что Николаев входил в ленинградскую зиновьевскую организацию и, значит, это «вы подтолкнули его к совершению террористического акта». «Я доверял, следствию в том, что Николаев состоит членом нашей организации, - скажет на суде Котолынов. На допросе 12 декабря он признал, что бывшие зиновьевцы несут «политическую и моральную ответственность за убийство Кирова», потому что они «воспитали Николаева в атмосфере враждебности к руководству коммунистической партии»: «Я отрицаю, что террористические настроения были. Но те настроения, которые имели место в контрреволюционной зиновьевской организации - они могли в отдельных горячих головах породить такие настроения». Всего было арестовано 13 человек, не считая Николаева. В конце декабря состоялся суд. Обвиняемые один за другим каялись за свою оппозиционную деятельность. «Я пришел в комсомол в 14 лет, в партию в 15 лет, - говорил Котолынов. - У нас самое высокое, самое дорогое было партия. Партия была все. У нас была беззаветная любовь в вождям, к руководству партии. … Но, товарищи, все карты были спутаны, когда руководство ленинградской оппозицией начало вести борьбу против партии, против партийного руководства. Всю любовь, все лучшие революционные чувства молодежи эти руководители ленинградской оппозицией впитали в себя, присвоили себе и отравляли наше сознание. Чему мы научились в годы оппозиции, пребывая в контрреволюционной зиновьевщине? Мы научились бороться против партии, мы научились бороться против партийного руководства, вести всякие озлобленные разговоры против партийного руководства, приобрели все эти навыки встречаться и беседовать, критиковать партию за спиной партии. Все это в конечном счете искалечило нас.... сделало инвалидами. Мне 29 лет, я вспоминаю, кем пришел и чем стал сейчас. Действительно, пройдя эту полную школу, пройдя контрреволюционную зиновьевщину, я стал инвалидом». В своем последнем слове Котолынов признал, что «выстрел Николаева есть результат наших настроений. Я за это отвечаю и я виновен. Когда я говорил, что не знал настроений Николаева, это верно, но это не исключает вины всей контрреволюционной организации, которая воспитывала бывших оппозиционеров в контрреволюционном духе... Я полностью разоружился, я полностью снял с себя контрреволюционную зиновьевкую шкуру, сбросил ее на пол и кладу голову перед судом... а в организации убийства товарища Кирова, в организации террористической группы я не виновен, я не виновен абсолютно... в этом убийстве я не участвовал, не организовывал и не встречался с Николаевым». Все подсудимые были признаны виновными и приговорены к смертной казни. «В момент объявления приговора Николаев услышал, что его приговорили к расстрелу, ударил себя в лоб о барьер со всей силой, ругаясь при этом по адресу следственных работников и главным образом в адрес Дмитриева за то, что его обманули и не сохранили ему жизнь», - рассказывал Кацафа. Охранявший в суде Николаева сотрудник НКВД Гусев подтвердил, что после дачи в суде показаний Николаев произнес: «Что я сделал, что я сделал, теперь они меня подлецом назовут. Все пропало». Сразу после суда всех приговоренных в одной машине повезли из Военного трибунала в управление НКВД. «По дороге осужденный Антонов молил меня написать письмо его семье и указать, что он ни в чем не виноват, что он признался в том, в чем неповинен, - продолжал Кацафа. - Николаев тоже кричал о том, что он оклеветал своих товарищей, что ему обещали сохранить жизнь и его обманули... Я также присутствовал и при исполнении приговора в отношении всех осужденных. Вначале были расстреляны Николаев, Шатский, Румянцев и другие. Котолынов остался последним. Когда Котолынов остался один в живых, его отвели в сторону и с ним стали беседовать Агранов и Вышинский. Они ему сказали: «Вас сейчас расстреляют, скажите все-таки правду, кто и как организовал убийство С.М. Кирова. На это Котолынов ответил: «Весь этот процесс чепуха. Людей расстреляли. Сейчас расстреляют и меня. Но все мы, за исключением Николаева, ни в чем не виновны. Это сущая правда». И тогда Агранов дал указание коменданту привести приговор в исполнение». В 1935 году был расстрелян брат Ивана, служивший на Дальнем Востоке, однако других родственников, за исключением его жены Веры, которую выгнали из института и запретили проживание в Ленинграде, репрессии не коснулись до 1938 года. Но придуманная чекистами «группа Котолынова» продолжала жить и после его смерти. 2 января 1936 года Ягода и Вышинский отправили Сталину отчет о допросе некоего Мировицкого, который, якобы, заявил, что был завербован Котолыновым в подпольную ленинградскую зиновьевскую группу в октябре 1933 года: «Котолынов мне указал, что наши взгляды на коллективизацию и другие мероприятия нынешнего руководства партии разделяют многие члены парии, которые, как и он, Котолынов, входят в существующую в Ленинграде зиновьевскую подпольную организацию, которая ставит своей задачей убрать существующее руководство партии и поставить во главе руководства Зиновьева, Каменева, Евдокимова и других. Котолынов предложил мне вступить в эту организацию, и я ему дал согласие. Последний раз я с Котолыновым встречался в октябре 1934 года, когда он мне дал задание подбирать особо надежных людей и подготавливать их к активной террористической деятельности. Давая задание, Котолынов указывал, что наступило время, когда нужно браться за оружие и стрелять по руководству партии сверху донизу, так как демократическими методами ныне существующее руководство не заставить отойти от руководства политической жизнью». Григорий Зиновьев также признал, что окончательное решение об убийстве Сталина в Москве и Кирова в Ленинграде было принято осенью 1932 года, после чего подготовка теракта над Кировым была поручена Бакаеву, который собирался для этого использовать зиновьевские группы Румянцева и Котолынова. На допросе 28 июня 1936 года Зиновьев заявил, что в середине 1934 года ему докладывали, что Котолынов «принимает непосредственное участие в подготовке убийства Кирова». «Известный человечек был такой, Котолынов, наводчик Николаева», - в 1937 году вспомнит новый нарком НКВД Ежов. В 1938 году на процессе троцкистско-бухаринского параллельного антисоветского центра один из подсудимых, бывший нарком внутренних дел Ягода сознался, что в подготовке убийства Кирова принимали участие сотрудники Ленинградского управления НКВД. Их задача в основном заключалось в том, чтобы не мешать Николаеву в осуществлении теракта. В частности, именно поэтому были отпущены задержанный 15 октября 1934 года Николаев, показавшийся охране Кирова подозрительным, и Николай Шатский. По словам сотрудника НКВД Тышкевича, за 2-3 недели до покушения Шатский «стоял у торгсина, который находится в доме, где проживал С.М. Киров, около полутора часов… замечая номера проходящих машин». Если верить Ягоде, приказ отпустить задержанных исходил от заместителя начальника Ленинградского управления НКВД Ивана Запорожца. В 1926 году Запорожец возглавлял Венскую нелегальную резидентуру Иностранного отдела ОГПУ. В той самой Вене, где тогда на нелегальной работе находился Иван Котолынов. «Случайность – промысел судьбы», - как полется в песне. Случайность ли? Тогда почему в августе 1934 года, за три месяца до убийства Кирова Ленинградское управление НКВД решило прекратить слежку за активными деятелями зиновьевской оппозиции, а в 1956 году так стремительно было уничтожено агентурное дело «Свояки»? Впрочем, бывает, что история - словно лего-конструктор из стихотворения Даниила Хармса «Иван Тапорыжкин пошел на охоту». И так ее можно собрать, и эдак интерпретировать факты, и все равно складно.

P.S. Жене Ивана Котолынова Вере, по профессии инженеру-электромеханику, в 1935 году высланной из Ленинграда, удалось устроиться учителем физики в городе Шадринске Челябинской области. Туда же отправились ее полуторагодовалый сын и престарелая мать. До 1953 года ее четырежды увольняли с работы без объяснения причин. В 50 лет она стала инвалидом I группы, тем не менее, успев дать сыну высшее образование. Вера Яковлевна умерла в 1958 году. Спустя три десятка лет, в ноябре 1990 года Иван Котолынов был реабилитирован.