Краснодар. 1942. Оккупация

02.05.2018

Фрагмент из воспоминаний Юрия Ионова "Оккупация. Записки старого врача" ("Новый мир", 2015, № 8) - его детские впечатления от оккупации немцами Краснодара.

...За два дня до оккупации все партийные и советские организации покинули город, оставив горожан без воды, электричества, топлива и еды. Город был предоставлен сам себе. Наступило безвластие. Магазины и базар были закрыты. Начались грабежи. Хотя в магазинах уже давно пустовали полки и базар был пуст, врывались в оставленные партийные и административные корпуса, но там, кроме разбросанных бумажек, ничего не было. Тогда начался грабеж населения, в основном уголовниками, выпущенными из тюрьмы перед оккупацией. Весь город ночью замирал, опасаясь бандитов: захлопывал ставни, двери перекрывали металлическими крюками.

Немцы вошли в город 9 августа 1942 года, а администрация благополучно эвакуировалась с семьями и скарбом — 6 и 7 августа. (...)

Утром 8 августа со стороны улицы Фрунзе послышались редкие винтовочные выстрелы. Мы, дурошлепы-малолетки (я с Артемом и Валька с Вовкой, дети дяди Паши, брата моей мамы, в комнатке которого мы и скрывались после ареста отца), затеяли «игру»: когда раздавался выстрел, перебегали улицу: «кто быстрее — пуля или мы». Нас вовремя прогнал дядя Кузьма — сторож из соседней больницы водников.

Старый кряжистый Кузьма вошел в наш двор, опираясь на тяжелую чугунную палку:

— Ну что, барышни, — обратился он к нашим женщинам, — война-войной, а жрать-то хочется! Бабоньки, айда за мной! — Он перешел улицу (стрельба уже прекратилась), подошел к воротам молокозавода, который располагался как раз напротив нашего двора, ловко взломал замок чугунной палкой, распахнул ворота.

— Бабоньки, налетай! Все народное принадлежит народу! — и первым вошел в ворота.

За ним наши мамы и мы вместе с ними — с тазами, ведрами, кастрюлями. В полутемных цехах сначала ничего не могли разобрать, потом, присмотревшись, набросились на остатки продуктов: мне удалось притащить ведро с пшеницей, маме — с кукурузой. Артем с Валей и Вовкой тащили в тазах пшеницу. Я с азартом бросился вновь в цех и в одном из деревянных ящиках на самом дне нащупал брусок сыра. Когда я вынес его на свет, то увидел, что поверхность была покрыта зеленой плесенью, а края обгрызены крысами. Но я все равно отнес его домой, и меня похвалили, а мама с тетей Надей даже поцеловали. Мы с ребятами хотели еще что-нибудь захватить, но в цеха оказалось уже не пробиться. Все жители с соседних улиц были там, да и тащить уже было нечего.

Вдруг, согнувшись под тяжестью полного синего банного таза, вошел во двор дядя Кузьма. Поставив таз на кирпичи под ореховое дерево, в тень, и отдышавшись, крикнул:

— Бабоньки, налетайте, только без суеты!

Женщины подбежали и ахнули: таз был полон сливочного масла, которое мы и в лучшие времена редко видели. Масло под жарким августовским солнцем начало таять, поэтому Кузьма ложкой разливал всем поровну — в тарелки, миски, блюдца.

— Бог не забудет тебя, Кузьма! — причитали женщины и бежали домой, чтобы удивить домочадцев деликатесом.

Во второй половине дня 8 августа тетя Надя вбежала и сообщила, что за детским сквером, на Шаумяна, в угловом доме на чердаке в мешках лежат сухари.

— Юра, пойдем на разведку. Может, это и правда!

Мы с тетей Надей быстро пересекли сквер. Дверь старинного дома была забита досками крест-накрест. Мы влезли через разбитое окно, взобрались по лестнице на чердак и увидели четыре мешка. Тетя Надя прощупала их и, убедившись, что это сухари, прошептала, хотя на чердаке мы были одни:

— Я беру большой, а ты поменьше, и бегом домой, пока нас не засекли. Бегом, под деревьями, за мной!

Тетя Надя, маленькая, коротконогая, шустрая, взвалив на себя поклажу, быстро помчалась к нашему дому, я же несколько замешкался и отстал от тети. Я уже подбегал к Октябрьской, как вдруг раздался оглушительный взрыв от разорвавшегося снаряда. Меня откинуло взрывной волной на дорожку сквера, и я укрылся мешком с сухарями. Это, наверно, спасло меня, так как на мешок падали глыбы камней, гравия и осколков. Взвился вверх столб огня. Все заволокло пылью и дымом, около меня, как змеи, извивались оборвавшиеся трамвайные провода. Я на миг оглох, глаза засыпало сухой пылью. Я еще не успел осознать, что произошло, еще страх не пришел, я лишь увидел, когда рассеялась пыль, что ко мне бегут мама и тетя Надя. Они отбросили мешок и с радостью начали сквозь слезы целовать меня, увидев, что я жив. Они схватили меня за руки и потащили домой. Ноги у меня подкашивались, я только сейчас осознал, что здорово перепуган. Но мешок-спаситель я не выпустил из рук, так и дотащил его домой. Одна сторона мешка была разорвана. Когда позднее стали перебирать сухари, среди них нашли два острых металлических осколка от снаряда. Немецкий или наш снаряд прилетел к нам, так мы и не узнали; скорее всего, это был шальной снаряд. Но больше эти снарядные обстрелы не повторялись.

Я выглянул в единственное застекленное окошко, остальные были забиты фанерой. В сквере ни зениток, ни зенитчиц не было, они тихо эвакуировались ночью. Над городом спокойно летала «рама».

— Ну что, Надя, — сказала мама, печально взглянув на «запасы», — как-нибудь недельки три подержимся, а там только на Бога и немного на себя будем надеяться.

Две женщины и трое детей сели на пол под окном, чтобы шальная пуля случайно никого не задела, и задумались. Потом тетя Надя шепотом стала молить Бога, чтобы уцелел на войне ее муж дядя Паша, которого мы проводили месяц назад у рощи, где его усадили за трактор для транспортировки пушек. Мама утирала слезы платком, вспоминая уже погибшего мужа Василия, моего отца. Мы глядели на их печальные лица, не замечая своего взросления.

8 августа. Ночь. Тихо. Наши ушли, немцы еще не пришли. Не спится. Тревожно. Женщины во дворе шепчутся, обсуждая события.

Небо темное, но чистое. Звезды висят над головой, крупные и лучистые, и кажется невероятным, что где-то идут бои. В полночь приковылял во двор с гармошкой Кузьма.

— Ну что загрустили, бабоньки ? Радоваться надо! Ни одного начальника в городе нет! Свобода!

Он растянул меха гармошки и запел:

Посажу чудный сад над Кубанью,
В том саду будет петь соловей.
И приду я в тот сад на свиданье
С неизменной любовью своей…

Заулыбались женщины. Успокоились. Тетя Клава подошла к Кузьме и поцеловала.

— Спасибо тебе, Кузьмич! — сказала тетя Клава.— А вы, бабоньки, берите детей и спать, спать, спать… Отдыхайте! Неизвестно, каким будет утро…

-----

фото: Краснодар, 1942. Собрание Российского государственного архива кинофотодокументов