Лев Данилкин: Ленин в Париже, 1908 -1912

22 апреля родился В. И. Ульянов (Ленин). Вот отрывок из книги Льва Данилкина ("Новый мир", 2016, № 8 ) .

Несмотря на дикую скрытность — и опытность — большевиков; несмотря на то, что Крупская каждый день теряла свою красоту, горбатясь по 12-15 часов в день над шифрованными сообщениями; несмотря даже на эсеровскую историю с Азефом, афиши о предательстве которого после его разоблачения Бурцевым висели по всему Парижу, — историю, которая должна же была научить большевиков чему-то, — представления Ленина об уровне безопасности и степени конспиративности оказались ложными. Ленин, несомненно, осознавал, что в его окружении есть кроты — и пытался их вычислять, и сам, и через Бурцева, но не преуспел в этом — и, по сути, пустил этот аспект своей деятельности на самотек.

Опубликованные в 1917-м отчеты полицейских агентов о деятельности большевиков за границей производят удручающее впечатление: о ленинцах знали все, малейшие, мельчайшие детали — не то что имена и приметы; служащие полиции оказались настоящими профессионалами, весьма и весьма умными, и они прекрасно — лучше многих членов партии — разбирались в нюансах фракционных разногласий и в оценке их перспектив; иногда кажется, что они ведут прямые трансляции из головы Ленина, они не просто видели все, а понимали внутреннюю логику его деятельности.

Ленин ничего этого не знал, но по провалам в России чуял, что дело нечисто — где-то в его окружении находится шпион, который взаимодействует, через Петербург, с целой сетью внедренных в партию провокаторов в России; собственно, как раз поэтому он и «поправел» — перестав ставить на подпольную деятельность все, что было за душой. Богданов напрасно упрекал Ленина в том, что тот отрывается от почвы, думает только о загранице и уже не надеется расшевелить российские комитеты с помощью подпольной работы; ведь именно подпольные комитеты в России могли делегировать кого-то, кто приедет и подпишет резолюции Ленина, а не (часто выглядевшие более разумными) мартовские, богдановские или троцкистские; как было не шевелить их? Конечно, полиция как раз и добивалась того, чтобы Ленин поддался угрызениям совести — и прекратил посылать своих людей к анчару. Ленин, однако ж, упрямо давил на педаль акселератора, понимая, что каждая новая потеря была еще большей катастрофой, чем предыдущая, — потому что теперь целые комитеты, да не какие-нибудь, а московский и петербургский, держались на деятельности трех, двух или даже одного человека. А те, кого он посылал, отправлялись на Восток — зная, что почти все уехавшие с тем же заданием раньше моментально оказывались в тюрьме, где заразились туберкулезом, попали в невыносимые условия, покончили самоубийством и т. п; ни тому, ни другим не позавидуешь.

Однако, возможно, полная осведомленность охранного отделения о делах Ленина сыграла в конечном счете против них самих: Ленин с большей решительностью пошел на раскол с леваками — ему нечего было терять (не вообще, а именно в данный момент) в российском подполье.

Иногда эмиссаров брали прямо на границе, иногда с поличным, на «явке», иногда пасли несколько недель — но даже для самых опытных подпольщиков, вроде Рыкова или Дубровинского, подпольная деятельность неминуемо заканчивалась ночным стуком в дверь и «трафаретным, как пароль, диалогом: — Кто? — Отоприте, телеграмма! — Сейчас оденусь, подождите» — и мышеловка захлопывалась. Судя по живым и трагически звучащим свидетельствам, полиция тотально переигрывала тех, кто пытался действовать в составе хоть какой-то организации. Провокаторами оказывались самые надежные, близкие люди; жены продавали мужей, старые подруги — своих партнеров; тюрьма и то работала как вербовочный пункт для полиции — на дверях камеры висели прейскуранты с таксой за доносы: сколько-то за адрес, где происходит собрание, столько-то — за склад взрывчатых веществ. Нижняя планка — 5 рублей.

Единственным относительно светлым пятном в этой роковой схеме был ее финал: когда проваливший миссию большевик попадал под суд, его обычно ссылали куда-нибудь в Енисейскую губернию, а «ссылка, — писал бывший начальник Особого отдела департамента полиции Л. Ратаев как раз в 1910 году, — существовала только на бумаге. Не бежал из ссылки только тот, кому, по личным соображениям, не было надобности бежать». Таких «ветеранов», с почетным «ранением», в Париже было множество — и снова отправлять таких в Россию считалось нехорошо; они оставались во Франции до самой революции 1917-го…

(...) Для осуществления конкретной дипломатической комбинации Ленин часто прибегает к мобилизации низкокачественного, однако пригодного здесь и сейчас, человеческого материала; неудивительно, что окружение именно большевиков, в первую очередь, было насквозь инфильтровано провокаторами.

Ленин сделал все, чтобы деромантизировать «искровский» образ профессионального революционера, превратить его в бродячего интригана, который, получив по рукам за прямые экспроприации, как черт с мешком, ворует комитетские голоса — и несет Ленину, который затем, использовав их втемную, заставляет принять очередную свою резолюцию — не с первого, так со второго, с третьего раза — да так, чтобы формально она соответствовала демократической процедуре.

«Можно сказать без преувеличения, — вспоминает Алин, — что группа большевиков отличалась от других русских политических организаций в Парке сплоченностью и солидарностью». И действительно, судя по мемуарам, ленинцы — которых было дюжины три, скорее зрелых людей, чем зеленой молодежи — «действовали спевшись и шли в ногу», жили дружно, помогали друг другу, верили в важность своей работы — до такой степени, что никакие провокаторы, которые были среди них, не способны были дискредитировать их большую Идею.

На круг главным бенефициаром постоянного полицейского давления на РСДРП — и ее сильнейшую, большевистскую фракцию — оказался, парадоксально, Ленин, которому то самое «осадное положение», о котором он твердил в 1903 году, позволяло вербовать представителей местных комитетов на организованные им самим мероприятия в непрозрачных условиях; кого именно представляли делегаты, при каких обстоятельствах им выписывали мандаты — все это часто оставалось за кулисами; тогда как протоколы голосований и резолюции оказывались в наличии, на свету, публиковались — и вынуждали других людей — оппонентов — считаться с ними.