Ветеран о службе на Западной Украине, войне, плене, побеге и многом другом | Бунтовский | Яндекс Дзен
4295 subscribers

Ветеран о службе на Западной Украине, войне, плене, побеге и многом другом

4,3k full reads
6,6k story viewsUnique page visitors
4,3k read the story to the endThat's 66% of the total page views
20,5 minutes — average reading time

События Великой Отечественной войны уже давно превратились в историю и успели обрасти разными мифами, различными версиями и предположениями. Конечно, историки имеют на руках копии документов и способны, при желании, восстановить ход событий. Однако зачастую слова очевидцев и участников тех потрясений позволяют гораздо лучше представить происходившее, чем сотни страниц приказов и оперативных сводок.

С одним из таких живых свидетелей ушедшей эпохи нам довелось недавно познакомиться. Несмотря на то, что 20 марта 2011 года ему исполнился 91 год, заслуженный тренер Украины по легкой атлетике, ветеран Ефим Семенович Ройзен по-прежнему крепок. Естественно, мы попросили Ефима Семеновича рассказать о его жизни.

Ветеран о службе на Западной Украине, войне, плене, побеге и многом другом

«Родился в Киеве. Жил в Москве, занимался спортом, входил в сборную команду города по легкой атлетике. В тридцать девятом году пошел служить и попал во Львов.

Вы участвовали в его освобождении?

Да что его было освобождать?! Мы просто вошли, а они и не пырхались.

Как вас встречали местные жители?

Плохо! Представляешь себе богатый город, люди хорошо одеты, в шляпах… А мы идем по улицам в третьестепенном обмундировании, ботинках с обмотками, новобранцам ведь не дают нового. Смотреть противно. Вот так они на нас смотрели… Уже тогда было все ясно. Там, когда я служил, столько случаев было. Идешь по улице, смотришь - толпа. Отодвигаешь её, а там наш офицер лежит убитый, из груди кинжал торчит. Это еще в сороковом году было. Или еще такой случай: недалеко от нашей части националисты советский патруль убили.

А когда началась война, мы не могли выехать из города навстречу немцам. Из каждого окна, из чердаков по нам стреляли. А бойцы ехали-то как? Знаешь, машины такие были открытые – полуторки назывались. Скамейки вдоль бортов, и сидят люди. Во Львове узкие улочки – промахнуться невозможно. Вот где мы много людей потеряли, пока выехали. Ужас!

Стреляли поляки или украинцы?

Украинцы в основном. Украинские националисты одинаково убивали и поляков, и русских. Общая такая была ненависть. Уже тогда проявлялась. Сволочи! Нагляделся на них!

А как для вас началась война?

Во Львове есть Лычаковское кладбище, и прямо рядом с ним стояла наша часть (202 полк 81 мотострелковой дивизии). Казарма была буквой «П» построена.

Четыре часа утра, а мне не спалось, душа болела. Меня перед этим вызвал командир части и сказал: «Поедешь учиться, будешь лейтенантом». Расстроен был сильно, не хотелось на всю жизнь становиться военным, я же с физмата Московского университета ушел служить. Зачем мне эта служба нужна?

В общем, подошел к окну, смотрю, что такое? Небо все усеяно самолетами. Никогда такого не видел. И шли прямо над нами. Я тогда подумал: наверное учения. Это был воскресный день, и у нас должны были учения начаться.

Я тогда был начальником радиостанции, по званию старший сержант. Думаю, пойду пройдусь, спущусь к гаражу, где наш грузовик с радиостанцией стоял. А это метров пятьсот от части. Пришел, разбудил шофера, стали готовить машину. Смотрю опять летят, и огромное количество самолетов… И тут как началось! Они знали о расположении воинской части, а о гараже, видимо, нет. Короче, они отбомбились и улетели. Когда мы пришли к части, то увидели: одна сторона здания полностью разрушена, вторая - наполовину. Людей погибло много. Раненые кричат, везде убитые, и в этой обстановке надо срочно ехать на фронт.

И вот выезжаем. Только выехали, как по нам автоматная очередь из окна. У них уже были немецкие автоматы. То есть немцы сумели каким-то образом подготовить все. Представляешь, что творилось?!

Вот помню, выехали на какую-то площадь, а там пробка. Я вышел из машины, смотрю - колокольня. И вдруг оттуда пулемет по нашей колонне как даст. Что тут было! Хорошо, что за нами был танк. Так он с третьего или четвертого выстрела снес эту колокольню к чертовой матери.

Поехали дальше. Уже выезжаем из города. Случайно танк зацепил борт грузовика, на котором ехали связисты-телефонисты. А наша машина с радиостанцией следом за ними шла. Пришлось остановиться, телефонисты стали ремонтировать кузов. А у меня сердце что-то почувствовало. Вышел, взял винтовку и стал на противоположной стороне за столб. А там чердак. Думаю, если оттуда выстрелят, то и я туда шарахну. И что ты думаешь? Проходит немного времени, как действительно, оттуда по связистам стали стрелять. Сразу двух телефонистов убили. Я в ответ несколько выстрелов сделал. И тут на полном ходу наш танк появляется. Танкист все это увидел, и смотрю, разворачивается башня – и прямо по дому… Несколько снарядов вогнал - дом в кашу превратил.

Ну и поехали дальше на фронт. Вот так началась война. Километрах в двадцати от Львова встретили немцев. У нас в части было два танка, а остальное вооружение – винтовки. Через пару минут оба наших танка уже пылали. Я впервые видел, как горит танк. Комедия какая-то, казалось бы, железный, а горит.

Мы стали готовиться отступать, как вдруг подходит замечательный танк "КВ". Громадный такой, и орудие гигантское. Он как дал несколько выстрелов туда, откуда наши танки подбили, и все стихло. Тогда впервые я увидел, что у нас есть хорошая техника. Это замечательно было!

Начали отступать. Только остановимся, выроем окопы, приготовимся к бою, как снова команда отходить.

Самое страшное было на шоссе Львов-Тернополь. Это дорога, по которой всё шло на восток. И танки, и машины и беженцы... Огромная колонна. И каждые пятнадцать-двадцать минут крик «Воздух!». Это значит, летят бомбить. Летели так низко, так нагло, что были видны морды летчиков. Столько людей перебили, что ужас! И как только бомбежка - бежишь в поле, падаешь, и, не поверишь, земля так дрожит, что тело подпрыгивает, земля тебя подбрасывает.

Так дошли до города Подволочийск, где старая граница была. Там речка, перейдешь её - и ты уже не в Польше, а на советской земле. Казалось, здесь можно было бы зацепиться, удержать немцев… Но ни на минуту немцы не остановились.

Тогда говорили, что все было продано. Что продали это дело девять генералов, но точно никто ничего не знал. Неразбериха творилась страшная. Подвезли снаряды, а они не подходят. И так далее.

Заехали мы в город, а там все брошено: магазины, склады. И пошла братва гулять- громить. Вот ювелирный магазин грабят, и наши тоже присоединились. Казалось бы, зачем тебе эти безделушки, если тебя через пять минут убьют? Я распорядился: «Ребята, поехали на склад продовольствия!» Взяли там два больших ящика с маслом и яйцами. Потом к нам все приходили подкармливаться. Целая очередь стояла…

Что было дальше?

Самое скверное было то, что потерял я своих ребят и машину. Чтобы было понятнее, машина с радиостанцией не может стоять среди подразделений своей части, это опасно. Поэтому должна на отшибе находиться. И вот мы въехали в какую-то рощу, наладили связь.

А перед самой войной прислали нам молодых радистов только с курсов. Двоих дали мне. Я им говорю: «Кушать нечего. Как всегда, на войне кухня где-то потерялась, а есть- то надо. Я как опытный схожу в село, до которого километра полтора, добуду чего-нибудь поесть!». Уходя, строго предупредил, «Не дай бог вам работать на передаче!». Я уже знал, что немцы пеленгуют. А эти идиоты начали с однокурсниками из другого полка разговаривать. Слышу грохот, оборачиваюсь, а роща, где машина стояла, вся в огне. И артиллерией её накрыло, и самолет пикировал туда. В общем, месиво, ни солдат - ни машины… Думал, меня расстреляют. Я же виноват, что не уследил. В итоге меня разжаловали и в пехоту кинули. Так дальше в пехоте и продолжал служить.

Отступление продолжалось. Единственное место, где несколько суток шли тяжелые бои, - это станция Решетиловка недалеко от Киева. Там мы две тысячи немцев положили. Они идут с автоматами, строчат на ходу. Лезут на рожон. Буквально несколько метров до окопов не дошли. Хорошо, у нас достаточно пулеметов было. Какая-то наша часть была разбита еще на границе, и нам от них пулеметы достались. Об этом бое даже в «Известиях» писали.

Особенно подло немцы поступили в Бердичеве. Прилетает самолет и сбрасывает на площадь что-то. Думали бомба, все разбежались. Потом подошли, смотрят, а это такой типичный еврей. Бородатый, с пейсами, разбитый, естественно. А потом началась такая бомбежка, что город буквально с лица земли стерли!

Мы отступали дальше до Днепра. Ну а потом получилась ерунда. Мы переправились через Днепр и там попали в окружение в треугольнике Днепр-Ворскла-Псел. Много народу там погибло. Единственный выход уцелеть – это переодеться в гражданскую одежду. Мы так и сделали, а ночью переплыли через Псел и попали опять к своим.

Когда такое происходило, первым делом допрашивали. Когда выяснилось, что я разговариваю по-немецки (у меня школа была с уклоном на немецкий язык), меня отправили в разведорганы. Так началась моя разведывательная деятельность. Нужно было уточнять расположение немецких гарнизонов, маршруты передвижения частей и так далее.

Главное, нам удалось провернуть операцию, которая спасла жизни тысячам людей. Мы смогли найти аэродром, который немцы готовили, чтобы нанести массированный удар по Москве. Он находился где-то среди лесов Полтавской области. Наши знали о нем, но самолеты-разведчики не могли найти место его расположения.

Нам с товарищем это надо было точно выяснить. Пришлось нам прийти в село в том районе. Там я простыл и чуть не умер. Меня выходила девушка одна, я у нее и поселился. А полиция там так и шастала. Немцы тогда много украинцев завербовали в полицаи. Между прочим, они из концлагерей много украинцев выпустили, но ни одного русского. Если приходили жены пленных, то их отпускали и давали документ на дорогу, в котором указывался маршрут до дома.

Мы с напарником поселились в разных местах и за три ночи нашли аэродром. Потом по ночам ходили, считали самолеты, которые прибывали на поездах в разобранном виде, сколько улетало. Все это мы передали, и аэродром уничтожили полностью. Но мне это чуть не стоило жизни.

Нас «взяли» в воскресенье, когда мы с товарищем отдыхали. Я к нему пришел, сидим, разговариваем, а справа от меня окошко. Он занялся чисткой пистолета. У него ТТ был. Разобрал, чистит, я поворачиваю голову и вижу: немцы дом окружают. Говорю: «Костя, немцы». Он пистолет успел за печь кинуть, а обойму забыл. Спрятал её в карман, сел за стол.

Только сел, как заходят немцы. У Кости нашли обойму и сразу стали избивать. Спрашивается, зачем он взял с собой пистолет? Мы же когда входили в село, оружие и все остальное прятали в какой-то заброшенной хижине.

Впрочем, тут и я немного виноват. Не надо было, чтобы в селе знали, что я на немецком разговариваю. Это дошло до полиции, те сообщили в гестапо. Но я не мог поступить иначе вот почему: рядом село Спорное, и через него постоянно шли немецкие войска. Ну и все время заезжали в село. Кушать-то им хочется. Солдат ногой открывает дверь, заходит, берет что хочет... А я не мог допустить, чтобы там, где меня приютили, грабили. Вот залетают в хату. Один начинает в сундуке шарить, второй заслонку в печи открывает, а я им: «Гуттен морген, зетцен зизишь». Тут же все прекращается, они садятся и начинают вежливо говорить.

В общем, захватили нас, повели туда, где я жил. Стали там искать. Естественно ничего не нашли: что, стану я держать там оружие? И вдруг соседка приносит винтовку. «Это, - говорит, - его».

Откуда она ее взяла?

Когда отступали, получалось, проходим, к примеру, Сумскую область, все солдаты-украинцы которые оттуда родом… В общем, их уже нет. Так и тут, кто-то дезертировал и спрятал винтовку под стог сена, и домой. А бабушка эта натолкнулась на оружие и подумала: «У него ищут, потом пойдут ко мне. Найдут винтовку и меня расстреляют!». Так она решила, все равно я уже погорел, так что теперь. Ну, а что я скажу? «Не мое!». Немец только усмехнулся. И тут начали бить. Повели в соседнее село в отделение гестапо. Там другие подключились – били кулаками, ногами. Потом начались допросы.

Самое страшное было, когда подъехала какая-то команда и у них электрошок был. Подключают провода к мизинцу правой ноги и мизинцу левой руки и начинают добавлять ток. Сказать, что больно, - значит не сказать ничего. Это дикая боль. Орал, как сумасшедший.

Один раз нам почти удалось бежать. Нас поместили на ночь в конюшню, и я до утра делал подкоп. Там же фундамента нет. Когда уже пролез, ударился головой обо что-то твердое. Оказалось - там лед. Уперся головой, а руки стиснуты. Ни туда не могу, ни обратно. Чувствую еще немного - и задохнусь. Хорошо, напарник сообразил, за ноги меня втащил. А утром заходит офицер. Посмотрел и зовет часового, который всю ночь ходил перед конюшней из конца в конец. Тот подходит, а офицер как даст ему в морду!

И тут нас повели под конвоем, видимо, в штаб. Я говорю: «Костя, нас все равно расстреляют. Давай бежать в разные стороны, может повезет!». Договорились, что я даю команду, чтобы одновременно рвануть. А Костя не дождался команды и сам кинулся в первый же проулок. Ну что делать? Я тоже побежал. Слышу, как пули свистят над головой. Забегаю в первый же двор и подворачиваю ногу. Несильно, но чувствую, что далеко не убегу. Тогда я в сарай и полез наверх, где сено сушилось. Залез и лежу, как мышка. И надо же было мне умудриться забежать во двор, где находился немецкий штаб. Они все это в окно наблюдали. Буквально через несколько минут солдаты были в сарае. Один кричит: «Слезай!» Я молчу. Он: «Слезай по-хорошему!» Я молчу. В итоге один залез, сбросил меня, и начали снова меня месить ногами.

Повели в какую-то хату ночевать. А там под стенкой полати, на которых старуха и молодая девушка. Меня между ними положили, а сами немцы себе постелили сено на полу в центре хаты и легли. Они вообще брезговали спать на наших кроватях. Убивать не брезговали, а спать на чужой постели брезговали.

Так их четверо в хате осталось. Трое спали, а один по очереди караулил. Ну, думаю, они заснут, а я убегу. Дождался. Час или два ночи, я тихонько на цыпочках крадусь к двери и тут: «Далеко собрался?» Говорю: «По нужде». Часовой берет автомат и за мной. Так несколько раз за ночь.

А офицер немецкий сказал, что когда второго поймают, то нас обоих казнят вместе. Но Костю так и не поймали. Тогда меня погнали в соседнее село. Интересная картина. У немцев были лошади огромные, как тяжеловозы. Раз в полтора больше наших. И вот такая громадина запряжена в крытую повозку и тянет не хуже трактора. Мне на шею петлю накинули, и я должен был бежать за повозкой. Хорошо, что я спортсмен, все девять километров бежал. Если бы упал, то петля бы меня задушила. Вот меня пригнали, заводят в помещение. Слева кладовка, а прямо - большая комната, там человек двадцать немцев отдыхало.

В кладовку меня втолкнули. Помещение небольшое, а под потолком забитое досками окно. Правда, стол есть. Как тюрьма получается. Вечером за мной заходят, и офицер говорит: «Утром тебя повесят на станции. Вот фанерка, на ней написано: «Бандит-партизан». Она будет у тебя на груди!»

Руки мне назад завернули и ремнем стянули. Сильно стянули, так что они затекли. И в таком виде вталкивают в комнату. Закрывают дверь. Ложусь. Как можно передать, что чувствуешь, зная, что утром тебя повесят? А повешение - страшная смерть. Я видел немало виселиц, когда по оккупированной территории проходил.

Двадцать лет, так не хочется умирать, а главное - никто ж из родных и не узнает. Так часа два или три пролежал. А потом думаю: надо действовать. От боли начал стонать. И мысль: буду громко стонать, немцы не выдержат, я ж им не дам спать, они и пристрелят меня. А это хорошо - ведь не повесят. Начал громко стонать. Слышу: открывают дверь - заходит пожилой немец. Спрашивает: «Что такое?» Я ему: «Казнить ладно, но зачем же издеваться сейчас? Пожалуйста, руки освободите!». Меня подняли. И этот пожилой немец берет и развязывает руки. Какое облегчение. Второй говорит: «Ты что?», - а он, мол, потом завяжу. Завязал снова, но легко. В общем, я сразу понял, что смогу развязаться. Растянул ремень и часа через полтора смог снять повязку с рук. Посмотрел на окно. Там доски, их можно оторвать. На мое счастье, одна доска расщеплена гвоздем. Думаю, буду отрывать - поднимется шум. Тогда я ремень складываю восьмеркой и кладу в угол, чтобы можно было быстро всунуть в него руки, будто связан.

Начал я отрывать доску, а она как затрещит! Я сразу вниз, веревку накинул, и тут немцы заходят. Смотрят, я связан, плечами пожали и ушли. Они еще закрывали дверь, а я встал, полез и с огромными предосторожностями снял доску. Оттуда как ударит морозом. Выглянул. А там часовой ходит. Метров шестьдесят в одну сторону, потом в другую. Пока он отошел, я выпрыгнул - и бежать. Где-то полчаса бежал, смотрю - опять там же нахожусь. Тогда стал ориентироваться по Большой Медведице. Сначала бежал, потом шел по полю. Спотыкался, падал, сильно разбил себе грудь. Наконец нашел стог, забрался туда и проспал целые сутки. Хоть и сено, но замерз так, что еле пошевелиться смог. И снова долго-долго шел. Вдруг какой-то хутор. В первую попавшуюся дверь постучал. Её открыл мужик, а я ему прямо на руки падаю. Хороший попался мужик, Кузьма его звали. Он меня втащил на русскую печь, там уложил и два дня отпаивал самогоном с медом. Помню, когда очнулся, спустился вниз. В доме никого нет. Зеркало висит, а перед ним расческа. Хотел расчесаться, провел по волосам, и волосы снялись. С тех пор лысина от пережитого ужаса.

Вот так удалось спастись.

После выздоровления сумел связаться с партизанами. Летом сорок второго года мы с Николаем Ведерниковым попали в руки к немцам. Оружия у нас не нашли, а потому не расстреляли, а отправили сначала в миргородскую тюрьму, а затем в концлагерь в городе Лубны.

Там Николай химическим карандашом рисовал немецкие пропуска, от руки он воспроизводил печатный текст, а с помощью промокашки устранял блеск. Печать он рисовал на глянцевой стороне любой фотографии, а затем, смочив, переводил на пропуск. Всего, готовясь к побегу, он изготовил пятнадцать таких пропусков. Пройти серьезную проверку они бы не смогли, но для безграмотных полицаев годились.

Когда нас водили на работы, удалось оглушить охранника и сбежать. Двинулись на восток. Что было трудно, так это перейти линию фронта. Я же потерял и связь, и товарищей. Надо было вернуться назад. А обстановка уже изменилась. Мы шли к Курску, а там две огромных армии сосредоточились. Но я же не знал об этом!

За сорок километров от фронта висят везде объявления: «За нахождение в прифронтовой зоне - расстрел на месте». Это значит, даже документы проверять не будут - сразу убьют.

Везде патрули на лошадях, на мотоциклах… Нам приходилось идти ночью, а днем только там, где лес есть. Голодные были.

Товарищ мой оказался просто кладом, столько всего знал, буквально все мог. Находил земляные луковицы, которыми мы питались. Когда километров пять до линии фронта оставалось, начались сплошные немецкие части. Мы, как тени, ночью пробираемся. Прошли линию, где стояли танки, прошли орудия… Хорошо, что ночи выдались темные-темные.

Первую ночь нам удалось подойти довольно близко к линии фронта. Тут рассвет. Мы в стог сена спрятались. Самое смешное, что на этом стогу были немецкие корректировщики огня. Мы сидим внизу, все слышим, что они говорят. И так до вечера, а потом тихонько выползли и в какой-то овраг. Только в него вошли – обоз немецкий. Едут на телегах, курят, разговаривают. Они были от нас в паре шагов, но не заметили.

Подошли мы к линии траншей. А они глубиной почти в рост человека. Все солдаты спят по блиндажам, а дежурный ходит по траншее. Видно только, как голова немца-часового плывет над краем. Мы дождемся, пока он пройдет, и перелазим. Потом следующая линия траншей… И так восемь или девять раз.

Мы тихонечко идем. Наконец подходим к какому-то болоту.

Как мы обессиленные, измученные через это болото проходили! Пятьдесят метров, наверное, часа за три. Не меньше.

Наконец поднимаю голову и вижу колючую проволоку. Нейтральная полоса. А мы так устали, что сил уже что-то делать нет.

Николай говорит: «Давай слушать. Если наши - будут матом ругаться, если немцы, то по-немецки». И через какое-то время слышим русскую речь. С той стороны колючей проволоки идет наша разведгруппа. Я попытался заорать, но сил уже не было, получилось какое-то мычание, но они услышали. Двое подняли проволоку, а двое нас вытащили и притащили в блиндаж. Там сидят наши, как раз ужинают. Как они нас встретили! Приветствуют, угощают. Даже открыли «второй фронт» - американскую тушенку.

Вдруг заходят орлы, хватают нас - и в машину. Привозят в небольшой домик. Там сидит полковник и сразу: «Ну, с каким заданием сюда пожаловали?»

Мы говорим: «Вы позвоните, мы вам дадим телефон, узнайте о нас!». Он засмеялся, мол, будете сказки рассказывать. Ему наплевать, что мы свои, что были на задании. Ему это не нужно. Тут надо пояснить, что тогда этими вопросами занимались разведка и госбезопасность - это были две враждебные организации. Каждая стремилась себе заслуги присвоить.

Полковник спрашивает: «Что ты хочешь?» Я ему «Дайте автомат, и пойду бить немцев!»

- Так ты патриот?

- Да, патриот.

Он встал, ходит, ходит. Зашел мне за спину и как даст по голове. И орет: «Мы посылали три группы разведчиков, ни одна не вернулась. Как вы могли пройти? Вас немцы провели!» Как мы смогли пройти - не знаю и сам. Наверное, нам повезло, плюс, мы подготовлены хорошо были.

Вот так нас встретили. После первого допроса вывели в поле, а там вырыты ямы круглые метра по три. Нас в них и скинули. Поверху ходит автоматчик. Стены гладкие, ты не выберешься, а если и выберешься - автоматчик прикончит.

За ночь три-четыре раза на допрос вызывали, подсовывали подписать бумагу, будто я взорвал завод какой-то. Я не стал подписывать, и меня опять побили. Потом следователь ударил Николая. А там табурет был к полу привинчен, так Николай вырвал этот табурет и бросил ему в морду. Я думал, что уже все, конец нам. Проходит два или три дня, нас не трогают. Потом вызывают, а там совсем другой следователь. Оказывается, они не имели права бить нас. Короче, чудака этого, первого следователя, убрали, и нами занялся новый следователь. Это был совсем другой человек.

Он предложил: «Давайте, ребята, доказывайте свою правоту!» Нас развели по разным комнатам, дали бумагу и попросили подробно описать каждый день нашего пребывания на оккупированной территории. Мы целый день писали, обо всем, что происходило, где останавливались, у кого, как их звали. Потом следователь сверял наши записи. Оказалось, что у нас прекрасная память и расхождения были только в мелочах.

Тогда следователь сказал: «Вы пишете, что, находясь в концлагере, изготовили пятнадцать пропусков. Сейчас дам вам время, дам все что нужно. Изготовьте!»

И вот мы сделали этот пропуск. Он долго качал головой, потому что у него образцы были. И буквально через два дня нас везут в курскую тюрьму и бросают в камеру.

Тюрьма была полная. Как так получилось? Вот представьте барак в немецком концлагере, кто-то умирает, кто-то еще нет. Заходит офицер и говорит какому-нибудь нашему пленному: «Жить хочешь? Значит, или ты принимаешь мое предложение, или тебя расстреляют! Мы отправим тебя в разведшколу. Кончишь за два месяца. Выполнишь маленькое задание, мы тебя наградим, пошлем на курорт». Пленный думает: «Откажусь – убьют сразу, а так, может, успею что-то сделать»… Его берут, учат, а потом перебрасывают на нашу территорию. Он сразу приходит к нашим сдаваться. Вот, мол, я такое задание получил, ничего не сделал, пошлите на фронт. Вместо этого его бросают в камеру и каждый день бьют. Заставляют подписать признание, что он что-то взорвал и так далее. Он отказывается. Тогда бьют, пока не возьмет вину на себя. И он подписывает. Проходит время, приезжает комиссия, а там люди в разведке смыслят. Они смотрят дело и понимают, что это туфта. Вызывают следователя и отправляют его на фронт, а арестованного назад возвращают с зоны.

- Ты подписал?

- Да!

- Как ты мог?

- А если б вас били каждый день?

И опять начинаются допросы, но без избиений.

После тюрьмы меня сажают на поезд и целый месяц везут на Воркуту. И самое интересное, только там я получаю бумажку, где написано, что особым совещанием я осужден на пять лет по статье СОЭ, т.е. социально опасный элемент. До войны по этой статье судили пьяниц и проституток. Ну как может разведчик быть социально опасным элементом?!

Лагерь был страшный. Холодно очень. На шахту гонят под конвоем, а охрана из народности коми, они жестокие, как звери. Охраннику что-то не понравится - стреляет в воздух и кладет людей в снег, и лежат на морозе, пока он не передумает. Самое страшное, что там командовали уголовники. Все отдано было бандитам на откуп. Они в кухне, на раздаче, старшие по бараку… Их было, знаешь, сколько? А как они туда попали? Началась война – они совершали преступления, такие, чтобы два-три года получить, и сидели сытые и в тепле, пережидали войну.

А какие люди там сидели! Хорошие! Вот мой сосед по нарам. Профессор, автор ряда учебников по химии. Он жил с женой и дочерью в четырехкомнатной квартире в Москве (три больших комнаты и одна маленькая для прислуги). Так вот в один прекрасный день к нему приходит управдом и говорит: «У вас семья маленькая, лишняя комната есть. Вот бедная женщина, помогите, пусть у вас поживет в комнате для прислуги!». Дают этой женщине комнату, а летом, когда профессор уехал на юг отдыхать, эта женщина зовет своего дружка, который работает в органах, они вскрывают кабинет, берут неоконченную книгу и делают так, будто он хотел издать её за рубежом. Профессор получает десять лет, семью выселяют, а женщина остается хозяйкой в четырехкомнатной квартире. Вот так из-за квартиры человека отправили на зону!

Проходит четыре года. Вызывают меня в управление. Захожу: «Здравствуйте, гражданин начальник!», а он: «Не гражданин, а товарищ! Вы свободны. Зайдите переоденьтесь». Дают все новое: брюки, рубашку, прекрасную шубу. Дали купейный билет и тысячу рублей.

И все!

Я поехал в Узбекистан. Полтора года был там директором детской спортивной школы. Потом уехал на Украину, потому что узбеки не хотели заниматься спортом. Приехал в Киев, пришел в республиканский комитет физкультуры, мол, дайте направление на работу. У меня была справка, что я окончил специализированную спортивную школу, это считалось как образование. Ведь тогда специалистов не было вообще, война же только закончилась. И меня назначают в Тернополь. Приезжаю, выхожу - вокзал разрушен. Вдруг навстречу похоронная процессия. Переждал её, иду и вижу: еще одна. Я спрашиваю, что это? А мне: «Ты что, с неба свалился? Тут каждый день убивают!»

- Кого?

- Коммунистов, партийных работников, просто русских… Кем будете работать? Так это в район надо будет выезжать. Выедите – обратно не вернетесь.

Я беру чемодан, возвращаюсь в Киев, захожу в комитет и спрашиваю: «Куда вы меня направили?!» Девочка смеется: «Уже пятерых туда отправляли, никто не хочет!».

Послали сначала в Мариуполь, а потом в Донецк.

В Донецке я начал работать в 49-м году и трудился по 95-й год. Воспитал более двадцати призеров спартакиад. Вот так.

Беседовал Сергей Бунтовский