Cтрасти по инвестору

«Частный корреспондент» встретился с писателем и публицистом, координатором движения «Архнадзор» Рустамом Рахматуллиным, чтобы ещё раз прояснить, кто имеет право сносить исторические здания, что такое реконструкция и как она выглядит на деле, как архитектурные и исторические памятники попадают в частное владение и что с ними после этого бывает.

Материал опубликован на портале "Частный корреспондент".

Как сообщает «Архнадзор», 5 августа 2010 года стартовал судебный процесс по поводу незаконного сноса усадьбы купцов Алексеевых на улице Бахрушина, 11. Координаторы «Архнадзора» подали заявление в суд 21 июля 2010 года, когда на территории усадьбы начали проводить подготовительные работы. 26 июля на месте бывшего старинного дома уж ничего не осталось.

Снос

— Сносы зданий, как те, что случились в 1-м Зачатьевском переулке и на улице Бахрушина, — почему они происходят? Почему застройщики, не имея документов, не имея никаких официальных разрешений, санкций, разрушают старинные здания?


— Смотря что называть санкцией. Гражданский рейд в 1-й Зачатьевский переулок, 8, и на улицу Бахрушина, 11, показал, что на месте сносов не было, во-первых, информационных щитов, во-вторых, разрешений на производство работ и, в-третьих, согласованных проектов. При этом все утверждали, что согласование проекта, конечно, есть, просто его нет вот здесь, в бытовке, а оно, допустим, у заказчика. То есть налицо нарушения порядка строительства — отсутствие щита и отсутствие разрешения в бытовке. Но есть нарушения порядка, а есть попрание буквы и духа закона. Я не исключаю, хотя мы не можем это доказать, что у застройщика в 1-м Зачатьевском переулке на момент нашего появления не было ничего. Это нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Но через два дня у них всё уже было. Почему так получается? Потому что это многолетняя безнаказанность, просто наглость традиционного остоженского застройщика, который за эти годы уверился, что ему всё можно.

Теперь о букве и духе закона. По фасаду дома в 1-м Зачатьевском проходит объединённая охранная зона. Следовательно, фасад не может быть сломан, потому что в охранной зоне разрешена только регенерация. Регенерация по закону расшифровывается как воссоздание утраченных элементов, градостроительных, исторических. Сносить своими руками и называть это регенерацией — это как-то очень странно. Регенерация — это строительство того, что утрачено не нами. Эту простую мысль мы начали доносить до правительства Москвы ещё в Кадашах.

Огромное количество разрушительных работ по всей старой Москве имеют шапку: «В рамках специальных мер по регенерации исторической среды». В этих «рамках» производится чаще всего просто снос и воссоздание фасадов либо снос и строительство чего-то совершенно нового. Почему это называют регенерацией? Потому что закон разрешает только регенерацию. Иными словами, проектировщики и чиновники просто переписывают «шапки» проектов. Если не будет гражданской активности, гражданского протеста, эта практика продолжится: за забором снос, а на заборе «регенерация».

Поправить «шапку»

«Улица Бахрушина, 11. Усадьба купцов Алексеевых. Входила в объединённую охранную зону № 93. Лужков утвердил объединённые охранные зоны одним пакетом в 1997 году, их очень много, по всему центру. Объединённые — это когда охранные зоны памятников граничат так, что образуют сплошное пятно. Позже, специально под проект строительства отеля на месте усадьбы Алексеевых, охранная зона была сокращена. Причём безо всякого стеснения, прямым текстом: «в целях реализации инвестиционного проекта» — и подпись того же Лужкова. Но и после корректировки передняя часть усадьбы, уличные строения, осталась в охранной зоне. По закону в ней невозможен снос исторической застройки, только регенерация. Тем не менее снос согласован, а на месте усадебного дома в проекте фигурирует новодел — два фасада, на которые садятся несколько этажей гостиничного комплекса».

Манипуляции с охранными зонами и территориями памятников почти невозможно отследить на ранних стадиях. Проекты делаются в полной темноте.

— Кто утверждает охранные зоны и в каком порядке выполняется процедура?


— Охранные зоны и территории памятников утверждает мэр. Москомнаследие заказывает работу и готовит материалы на подпись мэру. Корректировка охранной зоны или территории памятника заказывается проектным организациям, специальным историко-исследовательским мастерским. Они есть в «Моспроекте-2», в Институте Генплана. Затем Москомнаследие принимает работу. Как принимает — неведомо. При предыдущем руководстве Москомнаследия, при господине Соколовском, о котором вообще-то трудно сказать что-либо доброе, двери комитета, как ни странно, были полуоткрыты. Если ты не ленился, то попадал почти на любое заседание. Казалось, Соколовскому всё равно, что о нём думают и говорят. Шевчуку явно не всё равно, и это хорошо, но, как следствие, двери Москомнаследия закрылись. Словом, если общественность возьмёт под контроль проектирование и утверждение охранных зон и территорий памятников, один из источников угрозы старой Москве будет перекрыт.

— Как выглядит процесс принятия зданий на охрану?


— Есть немало «упущенных» памятников. Невозможно поверить, какие здания не стоят на охране. Никому не приходит в голову, что такой дом может не охраняться, поэтому никто и не сверяется с реестром. Подача на охрану — это заявка любого гражданина или организации на бланке определённой формы. До недавнего времени подать заявку было просто, но постепенно правительство Москвы ужесточило процедуру. Последний документ на эту тему — постановление Лужкова
№ 671, не имеющее ничего общего ни с законом, ни со здравым смыслом. Если прокуратура не оспорит его с подачи «Архнадзора», процесс выявления памятников Москвы будет парализован. Теоретически можно подавать заявки сразу на федеральный уровень, но эта практика не отработана.

— «Архнадзор» подал заявку в Москомнаследие о признании усадьбы Алексеевых памятником. Что должно предпринять Москомнаследие, получив такую заявку?


— Коль скоро заявки приняты, по закону все работы должны остановиться. Закон требует, в случае обнаружения признаков объекта наследия, прекращать всяческую строительную деятельность и вносить в проект особые разделы по сохранению обнаруженного объекта. Но настоять на этом может только само Москомнаследие. Мы ждали, что оно придёт на стройку и даст необходимые предписания. Вместо этого оно просто исчезло с телефонов и ожидало, когда всё сломают. Ведь оно само согласовало снос. Полтора года назад Москомнаследие уже отклонило заявку, поданную в меньшем объёме, на главный дом усадьбы. Отклонило без объяснений и без приглашения заявителей. А повторные заявки они и вовсе не рассматривают.

— Насколько мне известно, существует постановление правительства Москвы о том, что повторные заявки отклоняются автоматически.


— Это постановление имеет номер
510. Мы считаем его незаконным в пункте 6.4. Логика охраны наследия в том, что выявление памятников — процесс постоянный, открываются новые обстоятельства, которые органы охраны обязаны принимать во внимание. Но и наша заявка по улице Бахрушина не была простым повторением, теперь она включала в себя фабричную школу купца Шмидта, 1900 год, архитектор Жуков, и другие строения.

— Если заявка принята, а застройщик сносит дом, какие санкции можно применить к нему по закону?


— Если само Москомнаследие бездействует, мы можем подавать в суд, можем подавать заявление в прокуратуру. Заявление в суд по усадьбе Алексеевых уже подано. Кроме того, мы не видим научных и правовых оснований для корректировки охранной зоны, то есть распоряжение Лужкова также может быть оспорено.

— В чём разница между охранной зоной и территорией памятника?

— Территория памятника — это сам памятник. Например, усадьба — это не только дом и флигели, это всё историческое владение. Памятниками являются дома с территориями. Актуальный пример — усадьба Колычёвых, где сейчас находится Рахманиновский зал консерватории. В постановлении Лужкова о трёхстах территориях памятников, которое вышло недавно и которое так рекламируют, есть и усадьба Колычёвых. Она нарисована так, чтобы консерватория могла построить во дворе конференц-зал. Научных критериев никаких, просто смотрели на готовый проект и обрисовывали его, вырезали из территории памятника по контуру несуществующего конференц-зала. Подобные действия тоже нужно оспаривать в судах или с помощью прокуратуры.

— Есть ли практика прокурорского реагирования?
— Случается. Вот мы ждали и дождались мнения прокуроров по Кадашам. Даже генеральный прокурор высказался.

— Какие-то самые вопиющие последние случаи сноса в Москве можете привести?
— Вопиющие случаи — это сносы статусных памятников, не так ли? Статусным памятником является
усадьба Шаховских по адресу Большая Никитская, 19/16, где засела «Геликон-опера». Это был первый адрес протестных действий «Архнадзора», мы едва учредились, как начался снос этой усадьбы. А именно — усадебных дворов и флигелей. Был уничтожен удивительный, фантастической красоты двор XVIII—XIX веков. Усадьба — памятник федерального значения, и чиновникам понадобилась целая серия манипуляций, чтобы позволить «Геликону» строить на месте двора большую сцену.

Охранные фокусы

«Первой была манипуляция с «предметом охраны». То есть вроде памятник, а «предмет охраны» (термин закона) описан так, чтобы снести что хочется. В предмете охраны усадьбы Шаховской охранялся второй этаж флигеля и не охранялся первый. Не надо думать, что нашлось такое неведомое науке здание, где второй этаж древнее первого. Просто в первом этаже хотелось растесать портал сцены. А кончилось всё полным сносом обоих этажей. Когда же мы возбудили прокурорскую проверку, пошла в ход вторая манипуляция. Оказалось, машинистка, которая при Ельцине перегоняла списки памятников на компьютерные носители, написала в адресе вместо «Большая Никитская, 19/16» — «Большая Никитская, 19/13». Получился театр Маяковского. Исправление технической ошибки — элементарная вещь. Ошибка тут же подтвердилась, потому что есть паспорт памятника, прошла процедура согласования проекта, сводившаяся к тому, как обойти охранный статус, и, следовательно, признававшая его. Запись в реестре «Усадьба Шаховских-Глебовых-Стрешневых, XVIII век» к театру Маяковского никак нельзя применить. Но неожиданно Росохранкультура, а за ней и Москомнаследие, почувствовав, что запахло жареным, уцепились за эту ошибку и вычистили усадьбу из всех бумаг, объявив, что она вообще не памятник. С тех пор ужесточилось наказание за умышленное искажение государственных реестров, но никто не наказан. Усадьбу медленно, второй год уничтожают».

— На сайте «Архнадзора» есть история сносов у Лужкова моста. Как это могло произойти и как одна-единственная подпись решает судьбу дома?


— Начиная с 1994 года снесена почти вся Кадашёвская набережная. Фактически в тот год был снят лозунг возрождения старой Москвы. Под этим лозунгом Москва восстановила Иверские ворота и Казанский собор, федералы — Красное крыльцо Грановитой палаты на Соборной площади. Улицам были возвращены названия. И вдруг в 1994 году случилось
это. И продолжается 17 лет. В том же году были разрушены казаковские флигели губернаторского дома, то есть самой мэрии. Так сказать, начали с себя.

— Какие властные органы могут распоряжаться о сносе зданий?


— Ни у какой власти нет полномочий сносить памятники. Слова «снос» просто нет в действующем законе о наследии, это невозможно по умолчанию. В 1990-е годы ещё действовал советский закон, когда снос памятников в исключительных случаях предусматривался, но никакая региональная власть сделать этого не могла. Только федеральное правительство в виде особого исключения могло снять памятник с охраны. И может по новому закону. Закон 2002 года о наследии устроен так, что, если региональные власти приняли памятник на охрану, снять его могут только федеральные. Так поступили с внутренними корпусами Средних торговых рядов на Красной площади. Их снял с охраны премьер Фрадков, после чего Кожин, управделами президента, их снёс.

Если возвращаться в 1990-е, после первого сноса в Кадашах прокурор Москвы — тогда это был Геннадий Пономарёв — написал первое и, насколько известно, последнее представление мэру с требованием привести распорядительную документацию в соответствие с законом. В ответ Лужков распорядился снести соседнее здание-памятник. Больше мы прокуроров не слышали. А Лужков в течение следующих 10 лет самолично подписывал к сносу памятники всех категорий охраны: федеральные, региональные. Оставил массу «пальчиков». Это было прямое превышение полномочий и откровенное уничтожение наследия, то есть уголовные преступления. Когда Лужков остановил себя, сносы продолжились, поскольку пошли в ход манёвры с территориями, зонами, с предметом охраны, с техническим состоянием и т.д.

— А как это делалось до Лужкова?


— В сталинские годы сносы и исключение из списка проводились как решения Моссовета или ВЦИК, хотя часть решений фактически исходила от Сталина. В послесталинское время работали какие-то правительственные инструкции, какие-то ограничения, список памятников начал расширяться. Решение о сносе могло быть принято тем же Моссоветом или горкомом КПСС, по другую сторону баррикад стояли более или менее влиятельные общественники. Люди, которые протестовали ещё при Сталине, как Барановский, при Брежневе были уже почтенными старцами, к ним отчасти прислушивались. В 1966 году появилось Общество охраны памятников, в 1977 году — закон об охране памятников. Здания, не имеющие или лишённые охранного статуса, исчезали по приговору межведомственной «несносной» комиссии, которая… работает до сих пор. Теперь её возглавляет
Ресин.

— Возможен ли такой снос, против которого «Архнадзор» не будет возражать? Какие объективные причины для этого должны быть: ветхость, аварийность, руинированность?


— В руинированном состоянии может оказаться самый статусный памятник. Но здесь неприменимы оценки на глаз, необходима техническая экспертиза, и нужно понимать, кто её заказал, нет ли у заказчика корыстного интереса — снести и построить заново, чтобы не оплачивать реставрацию. В любом случае заключение о ветхости или аварийности не повод для сноса. Памятник тем и отличается от непамятника, что аварийность — это причина для спасательных работ, а не для полного разрушения. Именно для спасения подлинников, а не для строительства копий существует реставрация, великая русская реставрационная школа. Думаю, нет такого здания, которое не могли бы «вытянуть» наши реставраторы. При всеобщем желании, при полном и стабильном финансировании можно спасти 99% наследия.

Альтернативное добро

«Есть в Москве дом Позднякова на Большой Никитской, 26/2, — наполеоновский театр времён оккупации. Хозяева, сидящие на первом этаже, мечтающие сохранить дом, заказали техническую экспертизу, хозяева, сидящие на втором, мечтающие захватить дом и снести, тоже заказали техническую экспертизу. И заказали они её в разных кабинетах одного института. Из одного кабинета пришла положительная экспертиза, из другого — отрицательная. Дом спасён усилиями людей с первого этажа».

Реконструкция

— Реконструкция — это не то же, что реставрация?
— Понятие «реконструкция» не предусмотрено федеральным законом о наследии и прямо, текстуально запрещено московским законом. Правовое управление мэрии не может выучить это уже 18 лет. Если на заборе памятника написано «реконструкция» — вызывайте милицию.

— Но на многих заборах так и написано.

— Кто грамотнее, переписывают «реконструкцию» на «приспособление памятника». Под предлогом приспособления к современному использованию — а это разрешённый вид работ — идут именно реконструкция и капитальное строительство, появляются подземные этажи, надстройки, пристройки, обстройки, перекрытия дворов... И всё согласуется органами охраны памятников как приспособление.

— Каковы допустимые масштабы таких приспособлений?
— Закон трактует приспособление как работы в интересах пам

ятника, а не в интересах того, кто в нём сидит. Ели новый хозяин не вмещается в памятник, не надо пускать его туда, только и всего.

— Ну а примеры реставрации, желательно хорошие?


Дом Пашкова, по-моему, сделан неплохо. Шереметевский Странноприимный дом — старый корпус Института Склифосовского. Припоминать легко потому, что это штучные работы, их всё меньше. Ещё несколько лет назад правительство Москвы проводило конкурс «Реставрация года». А сейчас не из чего выбирать. То есть призёра ещё можно найти, но конкурса уже нет.

— А бывает бескорыстная реставрация?


— Честная реставрация — это так дорого, что, в сущности, бескорыстно.
Дом Муравьёвых-Апостолов на Старой Басманной, 23, получил в долгосрочную аренду потомок владельцев — гражданин Швейцарии. Сделал наверху жилую часть, внизу будет музей. Когда-то в этом доме был Музей декабристов. Это деревянный допожарный дом. Кристофер Муравьёв-Апостол реставрирует его честно. Работы ещё не закончены.

К слову, о потомках. Перловы прекрасно отреставрировали свой «китайский» чайный дом с магазином на Мясницкой, 19. Актёр Пороховщиков — «избу» своего пращура в Староконюшенном переулке, 33. Правда, он построил сзади новое здание, чтобы удовлетворить инвестора. Это не примеры реституции, это, так сказать, потомственная аренда, но тем не менее. Фамильные примеры все хорошие.

Приватизация

— Есть ли данные, сколько памятников находится в частном владении?


— Московский департамент имущества называл цифру 200 или около того. По моему ощущению, меньше.

— Деприватизация актуальна?


— Да. Многострадальные
палаты Пожарского на Большой Лубянке, 14, приватизированы по прецеденту, до появления самого понятия «приватизация» в законе о наследии. Первый собственник обанкротился, палаты дважды перепроданы, пустуют, не реставрируются, и теперь приходится возвращать их государству по суду. Первый суд уже принял такое решение, хозяева подали кассацию. И это дом народного героя!

— А что происходит с памятником, когда он переходит в частные руки?


— Не должно быть отличий от памятника, который находится на аренде или в пользовании. Всё те же обременения, всё те же пакеты документов, те же обязательства, тот же контроль, те же проекты реставрации, те же реставрационные работы, тот же режим доступа. Но это по закону.

— Какие исторические здания могут приобрести статус федерального памятника?


— Заявить можно любое здание, а федеральные эксперты обязаны оценить вашу заявку. Это бывает нужно для спасения памятника, которому Москва или другой регион отказывают в охране. В Москве есть выявленные памятники, которые мэрия мечтает разжаловать, чтобы снести или перестроить. Как правило, это выдающиеся здания, вполне заслуживающие федерального статуса.

В благополучной ситуации делить памятники на федеральные и региональные было бы не нужно. Скажем, если бы региональные органы охраны памятников вышли из подчинения губернаторам и стали частью единой федеральной системы.

Ненужные истории

«Межведомственная комиссия правительства Москвы предлагала Лужкову не принимать на охрану палаты Гурьева, дом Быкова, типографию Лисицкого, Расстрельный дом. Палаты Гурьева — это XVII век. Как и Расстрельный дом — памятник сталинских репрессий. Дом Быкова — одна из лучших работ великого архитектора Кекушева. Типография Лисицкого — единственная реализованная работа знаменитого теоретика авангарда. Благодаря общественному возмущению эти рекомендации остались без последствий. Однако Юрий Лужков успел отказать в охране дому графа Льва Разумовского на Большой Никитской, 9. Это пушкинский адрес. Федералы могут и обязаны взять его на охрану и тем самым спасти».

Автор: "Частный корреспондент".