Выстрел - тяжелая машина врага окуталась дымом. – И этот подбит! - закричал Лагутин.

29.03.2018

«Да, танки... штук десять, не меньше...»- подумал он.

Костров быстро подошел к Туркеничу и, не спрашивая, начал всматриваться в дальние хутора. Смотрел он недолго, боевой опыт определил его дальнейшие действия.

– Батарея, к бою! – послышалась громкая, четкая команда.

Вместе с наводчиком Туркенич навел пушку на врага и склонился над панорамой. Он еще в полдень проверил боевые запасы и знал, что на каждую пушку осталось только по двенадцать выстрелов.

Молодой командир посмотрел на обветренные, исхудалые лица артиллеристов и сказал Лагутину, будто заканчивая недавно начатую с ним беседу:

– Подпустим фрицев поближе и с первого залпа по главному.

Лагутин кивнул головой.

Лязгая гусеницами и переваливаясь, все ближе и ближе продвигались бронированные машины врага. В вечерних сумерках они казались еще более грозными, чем днем.

Туркенич взглянул на часы и почему-то запомнил только положение большой стрелки: она была возле цифры «З». «Пятнадцать минут... пятнадцать... какого же часа?» – подумал он, но не успел взглянуть во второй раз, потому что послышалась новая команда Кострова.

Два немецких танки свернули с дороги и, рыча моторами, двинулись степной целиной прямо на батарею.

Поступила команда Туркенича, и обе пушки его взвода открыли огонь. Первые выстрелы оказались успешными: передний танк, который на предельной скорости мчался на батарею, окутался дымом и резко затормозил.

– Ага, не нравится? – воскликнул Лагутин, меняя прицел.- Вот тебе еще гостинец!

Успех окрылил артиллеристов. Не торопясь, они посылали во вражеские машины снаряд за снарядом. Второй взвод вел огонь по двум другим танкам. Но мощные машины, лишь немного снизив скорость, упорно продвигались к холму, покрытому кустарником.

Туркенич закусил губы... Осталось не больше двухсот метров... Он посмотрел на пушки второго взвода и увидел, как Костров сам прильнул к панораме, выжидая, пока танк, преодолевая бугор, на несколько секунд задержится. Выстрел - тяжелая машина врага окуталась дымом. – И этот подбит! - закричал Лагутин. Над танком вспыхнули яркие языки пламени. Другие машины усилили огонь на батарею.

Огромный сноп пламени поднялся над пушками второго взвода. На несколько секунд Туркенич потерял слух. Он судорожно закрыл глаза, ловя широко открытым ртом душный воздух, насыщенный пороховыми газами. С усилием растирая пальцами веки, смотрел на пригорок, за которым только что видел возле пушки Кострова. Командира не было видно.

Туркенич вернулся к заряжающему. Лагутин что-то кричал, показывая на немецкие танки, но что именно, так и не смог услышать: в глазах еще сверкали темно-красные снопы огня, в ушах звенело. Лишь через несколько минут он понял, что танки разделились. Часть машин, набирая скорость, повернула на пригорок, где только что была выведена из строя пушка. Задыхаясь, Туркенич потянул воротник пропотевшей гимнастёрки. Движением приказал Лагутину подать снаряд. Два новых взрывы подняли фонтаны земли и песка метров за десять от пушки. Туркеничу все же удалось сделать еще несколько выстрелов. С радостью он увидел, как остановился и попятился, пытаясь развернуться, передний танк. Он протянул руку к Лагутину. Но заряжающий со злостью пнул ногой пустой ящик: снарядов больше не было. Туркенич метнулся ко второму ящику и пошатнулся: с огромной силой, словно раскаленным ломом, кто-то ударил его в правое плечо.

...Когда Туркенич открыл глаза, то в первую минуту безразлично смотрел прямо вверх. Он пошевелил левой рукой с легким шуршанием на лицо посыпался песок. Ужасная мысль, что его присыпало землей заживо, заставила Ивана, собрав все силы, выбираться на поверхность. Разгребать землю и песок правой рукой он не мог. Каждое движение отзывался в плече жгучей болью. Пытаясь ползти на левом боку, Туркенич с невероятным усилием вылез из укрытия. Холодный пот покрыл все тело, зубы нервно цокали, ноги дрожали... Лицо горело от царапин, на зубах хрустел песок, в горле нестерпимо жгло...

Возле дороги догорал немецкий танк. Над ним висела туча сизо-чёрного дыма. Увидев танк, Туркенич в одно мгновение вспомнил подробности боя. Наконец опомнившись, он посмотрел на кровь, что выступила на гимнастерке, и, достав из полевой сумки индивидуальный пакет, перевязал рану. Придерживаясь левой рукой за кусты, он встал и выбрался на пригорок, где еще недавно стояла его батарея. Молодой командир осмотрелся вокруг, ища своих товарищей. Одного из них он нашел тут же, в двух шагах от разбитых пушек: Костров лежал навзничь, широко раскинув руки. Можно было подумать, что командир батареи прилег отдохнуть по-походному, не сняв ни сапог, ни пилотки, если бы не лужа крови, что краснела и у его головы на мятой, вытоптанной траве. Среди обожженных, почти начисто срезанных кустов лежали бойцы батареи. Туркеничу уже приходилось, в дни тяжелых боев при отступлении, видеть мертвых, будто исполинской силой брошенных на землю друзей и товарищей. Уже издалека он с болью почувствовал, что и словоохотливый, веселый ямщик Ларионов, и степенный заряжающей первой пушки Петров, который печально держался в стороне, навсегда останутся в этой бескрайней степи. Туркенич переходил от одного безмолвного бойца к другому.

На каждом шагу он видел чудовищные следы неравного боя: пушки батареи разбиты, второе укрытие совсем сровнялось с землей, – вражеские танки несколько раз прошли по этому месту, пытаясь уничтожить остатки подразделения пушек. У третьей пушки, которая зарылась дулом в землю, лежали командир второго взвода и заряжающий – снаряд немецкого танка разорвался почти у их ног.

«Друзьями жили, друзьями и погибли...» – подумал Туркенич, вспоминая, как часто в тяжких походных условиях они помогали друг другу, как иногда спорили, всегда заканчивая споры дружеским перекуром. Он опустился на колени: может, как и Лагутин, они только оглушены или ранены? Но Туркенич напрасно старался уловить хотя бы искринку жизни. Тяжело вздохнув, он направился дальше к оврагу....

Туркенич впервые один на один столкнулся со смертельной опасностью, увидел преимущество противника, и чувство тревоги и опасение закралось в его душу. В училище он был убежден в силе и непобедимости нашей армии, в ее хорошей технической оснащенности. Но трудности первого этапа великой войны, когда нашей армии приходилось вести тяжелые оборонительные бои, со всей силой предстали перед Туркеничем как раз в этом бою.

(Из воспоминаний участника боёв в 1941 году)