Спектакль «Предисловие к роману «Театр отчаяния»

«Глупое яблоко, куда ты укатилось?» - как после этих слов из индийской песни Евгению Гришковцу пришло в голову создать этот спектакль? Как он сравнил себя с этим яблоком, и почему считал в детстве театр «формой культурного страдания»? А еще «каждый муравей неповторим», и целый жизненный путь может завесить от менее одного процента массы тела.

На протяжении всего спектакля царит атмосфера дружеских посиделок в гостиной. Вы собрались с друзьями обсудить что-то интересное, а Евгений - один из вас, и он рассказывает интересную историю о том, как решил написать книгу «Театр отчаяния. Отчаянный театр». И ты слушаешь, затаив дыхание.

Легко и умело во время спектакля Гришковец перекидывается с забавных юмористических историй на грустные и философские, а после на жесткие и грубые. Он обнажает душу и признается в моментах алчности, потаенных эротических фантазиях шестнадцатилетнего усатого мальчишки, в том, что хотел бросить сцену и уйти в юристы, рассказывает о том, как уехал в Германию и занялся пантомимой.

В начале спектакля он делится первыми впечатлениями о театре. Назвает его «формой культурного страдания», куда ты пришел и вроде как оправдал рюмочку водки вечером. Иначе это было бы свинство. Зал смеется, ощущение, что многим из нас это близко. И понимаешь, да, ведь иногда ты тоже идешь в театр не потому, что хочется, а потому, что стараешься прикоснуться к "культуре", даже через «не могу».

Он показал «чудом сохранившуюся киноленту», где ему 16, у него длинные пышные усы, которыми он гордился. Он снимался по просьбе друга, который учился тогда на режиссера. Несколько минут мы могли наблюдать совсем молодого Гришковца, который «еще никогда не влюблялся, не знал, что напишет когда-нибудь книгу, не думал даже, что у него будут дети, и он будет их так сильно любить».

В конце ленты зал аплодирует, а Евгений указывает на экран большим пальцем и спрашивает: «Вы думаете, меня это умиляет»? И, выдержав паузу, продолжает: «Я как вспоминаю о своих мыслях тогда, каких-то эротических фантазиях, с каким важным видом я ходил там по помойке туда-сюда, да мне неловко»!

И ты сидишь и видишь самую настоящую честность, откровения человека, который признался в том, в чем признаваться неловко. А многие ли из нас так могут? А еще при всех?

Он рассказывает, как стоял однажды и убивал муравьев мячиком-попрыгунчиком, к нему подошел отец и спросил: «Сынок, а что ты делаешь?»

И на ответ, что просто муравьев убивает, отец сказал: «А ты знаешь, что вот ты убьешь его, и все? Других муравьев много, но каждый муравей неповторим. Ты понимаешь, что такого, именно такого муравья больше никогда уже не будет. И никогда раньше не было»?

Он задумался, пришло осознание, что муравей неповторим, день неповторим, лето неповторимо, год, а бабушка…

Тут с ним произошло то, что происходило со многими из нас, осознание того, что умрут близкие люди, а потом и ты... И страх перед вечностью. Все… с этого момента человек никогда не становится прежним.

Евгений рассказал и о счастье, о том, что влюбился в пантомиму, о том, как фанатично занимался в единственной студии в городе, учился на филологическом, ведь он обожал книги. И был абсолютно счастлив первые два курса, а потом … армия и прямо из института его забрали на флот.

Он рассказал и о том, как важна секунда…

Во время службы они грузили тяжеленные ящики без ручек и не рассчитали какой-то сантиметр, а может меньше, и отбили ему указательный палец правой руки.

Он рассказал про ужас, про то, как попрощался с пантомимой, про панику от того, что у него больше не будет пальца, про то, что чувствует правша в такой ситуации. Да, ведь палец указательный на правой руке – это твой основной. Это так. Без него, как без рук.

А, поскольку палец его на месте, то сидишь, и затаив дыхание слушаешь, что же будет дальше, а он рассказывает, как его везли в госпиталь на ампутацию.

Понимающе киваешь, когда он вспоминает, как смотрел под тряпочку и «надеялся, что там все уже рассосалось», а там только страшнее.

После показывают фотографии, где он маленький, и каждый раз в центре кадра оказывается его правая рука. Вот он взрослее и пишет, вот он играет, вот он стоит у кованой решетки, вот венчается с будущей супругой, вот держит своего ребенка, а вот он с друзьями, и всякий раз в кадре его правая рука. И ты понимаешь, что что-то, на что ты обычно не обращаешь никакого внимания, играет огромную роль, оно все время с тобой. Рука, глаз, ухо.

Ты понимаешь, от какой мелочи зависит жизнь. Он и сам говорит, ну что такое, в сущности, две фаланги пальца? Меньше одного процента массы тела. А ведь это не рука, не нога, не нос. А все… все могло пойти иначе.

Он приоткрывает перед зрителем завесу неоправданной человеческой жестокости. Служба в армии, где с приездом их избивали, а потом сутки не давали пить. Гришковец хватается за глаза и говорит: «Ах, если бы не было этих снов, если бы можно было промыть себе глаза холодной водой, чтобы забыть все, что я там видел». Немецкий парень, кинувший в него, еще молодого уличного мима, бутылкой. Тогда стеклянная бутылка плашмя попала ему в висок, устроила сотрясение мозга. Этот случай подтолкнул его вернуться домой, в Кемерово.

Он считал, что занимается искусством, «оплодотворяет пространство», а после стал видеть уличною пантомиму лишь одной из форм попрошайничества.

Вроде цепочка случайностей, но получается целый логичный путь. Ведь именно в самолете «Москва-Кемерово» он познакомится с человеком, который поможет ему открыть его первый театр.

Расскажет он, и почему хотел его бросить, и что вынудило остаться, а напоследок переоденется и покажет небольшую пантомиму. Трогательно, смешно, весело, больно, берет за душу и разум, и добавляет что-то новое к твоей жизни, понятное, осознанное.

И, вот, скорее допишу рецензию и закажу себе его книгу «Театр отчаяния. Отчаянный театр». Хоть и он предупреждал, и я говорю, спектакль не являлся ее рекламой. Мои слова – тоже.