Знаменитость. Глава 14. Тромбон с биржи

09.04.2018

«Знаменитость» - роман о подпольной звукозаписи в СССР. В 2011 году вошел в длинный список национальной литературной премии «Большая книга». Идея книги подсказана песнями и судьбой легендарного шансонье Аркадия Северного, однако в романе «Знаменитость» все события и персонажи вымышлены, в реальности не существовали. Любое сходство с реальными лицами и фактами случайно. Автор обложки – Александр Павлов

Полный текст романа опубликован на сайтах Litres.ru и Proza.ru. В Яндекс.Дзен публикуется отдельными главами. (Ранее в Дзен: 1. Знакомый голос. 2. Генеральский люкс. 3. Подпольный концерт. 4. Талант взаперти. 5. Кобура и яйца секретарши Рейгана. 6. Пальцы скрипача. 7. Без звука. 8. Авторитет «Итальянца». 9. Коллекция Утесова и могила Высоцкого. 10. Одесский след. 11. Пляска на вокзале. 12. Гастроль. 13. Операция на голосовых связках) 18+

14. Тромбон с биржи

Роза Марковна разбудила нас рано утром. Старушка тихо, но настойчиво скреблась в дверь нашей комнаты.

- Молодые люди! Вас к телефону! – даже в этих коротких фразах, в ее тоненьком голосе звучали неповторимые одесские интонации.

Общий на всю квартиру телефон висел на стене в коридоре. Передав мне трубку, Роза Марковна повернулась к проходящей мимо соседке и сообщила голосом, каким обычно говорят только заговорщики:

- Как же вы не слышали, Бэлочка?! Вся Одесса только за это и говорит. Я в райсобесе даже вздрогнула от страха! Женщины в очереди сказали: приехали какие-то страшные бандиты – гастролеры. Порядочные люди уже боятся вечером выходить на улицу!

Соседка, сорокалетняя Бэлочка, в махровом халате с большим достоинством несшая свое роскошное тело после утреннего умывания в общественном санузле, внимала ужасам Розы Марковны и бигуди, превращавшие голову дамы в копию барашка, тревожно потряхивались.

Звонил Лев Рудик. Бодрым голосом он сообщил, что для записи все организовано. Через час начинаем работать, а через полчаса он заедет на квартиру и чтобы мы уже были полностью готовы.

- Это какой-то кошмар, даже после войны, в 46-м году, я такого не помню!.. – не унималась Роза Марковна у меня под ухом, так что даже пришлось переложить трубку в другую руку. - Вы представляете, говорят - четырнадцать «мокрушников» на паровозе!

- Вы хотите сказать на поезде? – с легкой надменностью поправила ее Бэлочка. Дама явно стеснялась бигуди, рассыпанных по всей ее голове, и порывалась скорее укрыться у себя в комнате.

Прошла уже неделя после инцидента с несостоявшейся операцией. Алеша успел вполне поправиться. Нормально говорить он начал на третий день. И его сразу пожалели все соседи, и принялись лечить домашними средствами. Часа не проходило, чтобы в нашу комнату не стучалась какая-нибудь сердобольная старушка с бутыльком целебного отвара, или какой-нибудь малыш, которого мамочка послала с тарелкой домашней икры из «синеньких». Подозрительные снадобья, которыми его пичкали добросердечные обитатели коммунальной квартиры, Алеша принимал с благодарностью, а после незаметно спускал в унитаз. Тем не менее, он шел на поправку с завидной скоростью. Может быть потому, что медовая настойка Розы Марковны на спирту – единственное местное лекарство, которое Алеша признавал – оказала чудодейственное влияние на его организм.

И с тех пор как к нему вернулся голос, общительный Алеша успел перезнакомиться уже практически со всеми жильцами квартиры. Особым успехом в его исполнении пользовались еврейские анекдоты, и анекдоты про Брежнева. Вечерами он обязательно ходил в гости - забредал в очередную комнату посмотреть телевизор, и оттуда допоздна раздавались взрывы смеха. Мы как то быстро забыли про конспирацию.

У меня хватало иных поводов для беспокойства. Я ведь рассчитывал, что все наши дела в Одессе займут не больше трех-четырех дней. И хотя несколько раз за неделю удалось выбраться на море – удовольствия это не приносило. Мне давно пора было находиться в Ленинграде - отрабатывать свои долги. Или хотя бы объяснять кредиторам, что я работаю над их отдачей и уговаривать, чтобы еще немного подождали. Вдобавок, я изводился беспокойством – обнаружили ли родители пропажу денег с семейного счета? А позвонить домой, чтобы узнать наверняка у меня не хватало духу. Ведь даже если родители еще ничего не обнаружили – они уже столько времени не знали – куда я исчез. И наверняка, сходили с ума.

Поэтому я выбрал компромиссный вариант. И позвонил в Ленинград Витьке Зяблику. Чтобы попросить друга сходить к моим, успокоить, что я живой и здоровый. И уж когда вернусь – расскажу все сам. А вернусь уже скоро.

Но в жизни Зяблика, оказывается, начались такие бурные события, что Витька взахлеб тараторил, не давая мне вставить слово. Но когда мне удалось все-таки, вернуть разговор к своей просьбе, Витька запросто сообщил, что оказывается, мой папа был у них вчера. И сам попросил кое-что мне передать. Так что мне оставалось только слушать.

Оказалось, пока я мотался по Москве и Одессе отец прошел по всем своим одноклассникам, родственникам и знакомым, и отыскал для меня хорошую работу. Но для этого предстояло надолго уехать на Север. Там осваивалось крупное нефтяное месторождение. И требовались специалисты самых разных специальностей. В том числе и инженеры-электрики, а именно так было написано у меня в институтском дипломе. (Работа по специальности – то, о чем втайне мечтали мои родители и чего добивались от меня после окончания института.)

Это был спасительный вариант. Потому что платить на Севере обещали чуть ли не тысячу в месяц. И если разумно распорядиться заработанными деньгами – за сезон-два вполне можно было рассчитаться с долгами, огромный размер которых при любых иных раскладах не уменьшался. А так перспектива рассчитаться становилась реальной. Конечно, я понимал, что папа стремился убить двух зайцев – еще одной его целью было убрать меня на какое-то время из Ленинграда, подальше от неприятностей, которые в подпольном шоу-бизнесе преследовали меня с фатальной неотвратимостью.

Уже повесив трубку, я понял и то, что осталось между строк. Что отец, не сказал Витьке. Он все обнаружил. И, скорее всего, не стал рассказывать матери. Взяв весь груз шокирующего открытия на себя. И зная меня, видимо, лучше, чем я сам, он сделал первый шаг, вычислив, что я скорее позвоню Витьку, не решаясь позвонить домой. И зовет меня домой, понимая, что стыд может не дать мне вернуться.

И такое благородство отца только сильнее придавило меня к земле. Ведь я сделал все, чтобы заслужить его презрение. Не оправдал его надежд. Наверное, теперь уже больше никогда не сможет меня любить, после такого?

Но, что бы отец обо мне теперь не думал, вариант он нашел способный решить мои хотя бы самые срочные проблемы. Было только одно «но» - соглашаться требовалось очень быстро, а Алеша лежал больной и не трудоспособный.

Была и еще причина поскорее уехать - не доставляло удовольствия день за днем жить за счет Льва Рудика. Не смотря, на все благодарности, высказанные мне Львом Евгеньевичем за спасение Алешиного голоса, где-то в глубине души он был зол на меня за посрамление его выдающегося племянника. И его любимое обращение «зайчики мои» становилось чуть менее теплым и натуральным, когда он обращался ко мне.

Поэтому я так ждал начала работы. И этот момент наконец-то настал.

Рудика не было в Одессе предыдущие дни. Он предупредил нас, что должен съездить в Тихорецк за каким-то удивительным виртуозом электрогитары. Потому что, якобы в Одессе полно отличных скрипачей и клавишников, но вот на электрогитаре по-настоящему умеет играть только тот его знакомый. По телефону Рудик радостным голосом сообщил, что ему все удалось, и даже пообещал камбалу, какого-то невероятного, деликатесного копчения, которого сейчас не встретишь даже в Одессе! А уж если Рудик сказал такое – это что-то да значило.

- Ну, зайчики мои? Заскучали тут? – не смущаясь одышки, огромный Лев Евгеньевич ввалился в нашу комнату даже не через полчаса, а через двадцать минут. Чувствовалось, что и ему не терпится начать работу.

Но еще сильнее ему хотелось немедленно похвастаться тем шедевром, холодного копчения, который попался по пути из Тихорецка. И Рудик шлепнул на стол увесистый газетный сверток, источавший сногсшибательный аромат копченой рыбы. Нетерпеливый Алеша скорее развернул газету. И нашим глазам предстала действительно гигантская камбала, с нежнейшей золотой кожицей.

- А? Слюнки потекли? Нет-нет-нет! – Рассмеялся Рудик, останавливая Алешу, уже пожиравшего рыбу глазами. - Кушать этот шедевр мы начнем только вечером, когда работа будет закончена и наш будущий музыкальный шедевр в виде катушки магнитофонной ленты можно будет тоже пощупать руками. Так все задумано! – предупредил наш продюсер.

- Молодые люди! – появилась в комнате озабоченная Роза Марковна. – Я имею желание вас предупредить… Вы должны соблюдать осторожность… Какие-то ужасные гастролеры! Настоящие бандиты!

- Мы будем умные, благоразумные, Роза Марковна! – пообещал я, устремляясь вон из квартиры вслед за Рудиком и Алешей. – И вечером одни гулять не пойдем!..

- Какая беспечность! – покачала головой нам вслед старушка, разочарованная, что её так никто и не дослушал.

Свежим сентябрьским утром, мы шли напрямик, дворами, по направлению к Дерибасовской. Алеша и Лев Евгеньевич заспорили – нужна ли нам группа духовых инструментов: труба, тромбон и проч, или можно обойтись только скрипкой? Рудик был уверен, что кроме набора электроинструментов, типичного для любого ресторанного оркестра, нам требуется еще скрипка, максимум – саксофон. А воодушевленный Алеша готов был позвать на запись хоть целый симфонический оркестр. Настроение у него было прекрасное, и все ему было мало.

Я старался не вмешиваться в их спор. Внутри меня тоже зудело неистовое желание скорее работать!

- Лев Евгеньевич, а ты не думал, что сегодня можно даже на открытой эстраде где-нибудь в парке записаться? – все-таки не удержался я.

- Думал уже, - отозвался Рудик. – Но, во-первых, прогноз неблагоприятный, к вечеру погода изменится – сильный дождь обещают. А во-вторых, если на эстраде, при публике - тогда надо организовывать сборный концерт. Несколько исполнителей. Чтобы они меняли друг друга. Женский голос, хотя бы один…

- Надо тебе Лева, как-нибудь пригласить Евку Томашевскую, - предложил Алеша. - Стерва она ужасная, но голос классный. Среди питерских кабацкий певиц, сегодня она – первая… И в постели не в тоске! – лукаво ткнул продюсера локтем в бок Алеша.

А мне сразу вспомнилась первая часть телефонного разговора с Зябликом, которая так меня поразила. Едва услышав мой голос, Зяблик сразу выпалил горячую новость. Оказывается у скромного дрочилы и технического гения Витьки, уже неделю бурный роман с Евой Томашевской!

Сначала я не поверил. Но Витька изливал мне в трубку такой восторг, что, похоже, все было правдой. Я ума не мог приложить, как Витек сумел подобраться к этой великолепной оторве? (А то, что он запал на Еву еще в самый первый вечер нашего знакомства было яснее ясного.) Витек выпалил, какую-то чушь, что он две недели каждый вечер сидел в ресторане за первым столиком. Сочинял в ее честь стихи и решился подойти. Зяблик орал в трубку, что с того вечера стихи «настигают его» ежедневно. Более того – вдохновение прет по всем фронтам, он придумал схему нового магнитофона, который должен получиться круче японских студийных.

- Система динамического подмагничивания! – орал счастливый Витек мне в трубку. – Понимаешь, о чем я?.. Можно задрать верхние частоты до 25 тысяч герц. Шире диапазона голоса лучшего оперного певца!

Зяблик был совершенно вне себя от того, что с ним впервые в жизни происходило. И, наверное, мог бы битый час толковать мне про свое вдохновение и его источник, если бы, время разговора не подошло к концу, и его страстный монолог не оборвался на полуслове.

Не то, чтобы я приревновал его к Еве. Да, конечно, в первый момент эта новость меня резанула. Я все еще досадовал, что Ева так быстро и равнодушно отделалась от меня. И в глубине души надеялся доказать, какую глупость она сделала (или по крайней мере трахнуть ее разок – уж очень классно она это делала). Но в моей жизни уже появилась Старкова. А Маша была не хуже во всех отношениях. И если я испытал досаду из-за Витьки, то ревновать друга точно не собирался.

Просто остался тревожный осадочек. Какой каприз заставил обратить внимание на бессребреника и скромника Витьку такую хищную дамочку, как Томашевская? Он ведь даже жил последние недели не столько в Ленинграде, сколько в Гатчине, в квартире доставшейся по наследству от деда-блокадника. А это была слишком жалкая жилплощадь, чтобы Ева захотела на нее покуситься. Так что какие-то смутные подозрения крутились у меня в голове. Но четко сформулировать их мне не удавалось.

Наконец мы вывернули из очередной подворотни и оказались сразу на Дерибасовской. Главный проспект, гордость Одессы, в этот час еще не был запружен людьми, как вечером. И мы благополучно свернули на Преображенскую, туда, где спряталась подпольная музыкальная биржа.

Я уже столько слышал об этой знаменитой бирже, что надеялся увидеть здесь прогуливающимся целый оркестр. Огромные контрабасы, прислоненные к стенам зданий, томящихся музыкантов. Кучки слоняющихся без дела еврейских скрипачей, обязательно в черных жилетках, интеллигентно протирающих футляры своих инструменты бархатными тряпочками. Или, в крайнем случае, каких-нибудь уличных саксфонистов или баянистов, играющих здесь же за милостыню. Но ничего подобного не обнаружилось. Солнечная сторона улицы Преображенской была практически пуста. А из колоритных персонажей слонялся только небольшой типчик, похожий на молдаванина. На голове его была нахлобучена клетчатая кепка, а щеки скрывала черная щетина.

Однако, именно этому одинокому типу приветливо помахал рукой Лев Евгеньевич.

- Здравствуй, Яша! Что мы сегодня имеем в наличие?

- Опачки! – шепнул мне на ухо, пораженный Алеша Козырный.

И тогда я понял, где уже прежде видел молдаванина. Это был тот самый скрипач, который заманил нас в картежный притон из «Гамбринуса». Только сейчас он надел кепку и сильно зарос щетиной, а потому был не сразу узнаваем. Зато бросалось в глаза, как этот тип сам делает вид, будто видит нас впервые. Он демонстративно смотрел в сторону. Словно побаивался нас. И бояться было за что – он тогда просто подставил нас с Алешей. Вот только, нам самим было ни к чему, чтобы Рудик узнал о похождениях недельной давности. И предъявлять молдаванину справедливые претензии я не собирался. Мы как бы заключили молчаливый пакт взаимного не узнавания.

А этот Яша тем временем излучал радушие по отношению к нашему подпольному продюсеру.

- Лева! Для тебя, все как в лучших домах! – обещал молдаванин. – Сегодня мы имеем тромбон, кларнет, виолончель, две скрипки, медные тарелки, но они свободны только полудня. Уже ангажированы на похороны. В четыре состоится вынос тела. Грек Ираклий Попандопуло скончался. Ты его не знал?..

- Яшенька, ну к чему мне медные тарелки? – снисходительно прервал его Рудик. – Медные тарелки мне вовсе без надобности. И не пудри мне мозги. А скажи за скрипку.

- Скрипка нужна всем! А сколько платишь, Лева?

Они коротко пошептались.

- Ну-у, за такие деньги, Лева, на скрипке сыграю только я! – притворно возмутился молдаванин.

- Надеюсь, Лева не возьмет этого придурка? Он же играет на скрипке хуже пацана, разучивающего гаммы. Помнишь? – сквозь зубы пробормотал мне Алеша Козырный.

- Ага. И еще помню, как ты ему червонец зачем-то заплатил, когда надо было пинка наладить, - также вполголоса пробормотал я.

Тем временем Лев Рудик гнул свою линию.

- Яша, не лепи мне горбатого. Ты же сразу понял, что нам нужен уважаемый Моисей Лабух. Только он впитал в себя колорит старой Одессы, только он сумеет правильно сыграть то, что мы собираемся и не сфальшивить…

- Ну-у, Мойша Лабух! Все хотят Мойшу, вынь да полож, но ему-то уже за семьдесят! Опять же ревматизм. Он нынче играет, только если гонорар подстать его незаурядному таланту…

С первого же слова их диалог был отчаянным торгом. В котором схлестнулись два достойных, и, по-видимому, давно знающих друг друга противника. Обмениваясь шуточками, дельцы под локоток прогуливались туда-сюда, вполголоса обсуждая детали крупной сделки.

- Лева, я тебе сверху даю еще тромбон – бесплатно… - предлагал чернявый Яша.

- Какой может быть тромбон, когда у тебя некому играть на басу?.. – резонно возражал Рудик.

Они хлопнули по рукам только через четверть часа.

- Эй, шкет! – окликнул молдаванин подростка, стоявшего на другой стороне улицы. – Ну-ка, свистни!

Мальчишка стремглав забежал в подворотню, и издал там свист такой силы, будто от причала отходил океанский лайнер.

А Лев Рудик взялся отсчитывать денежные купюры.

- Всучил все-таки Яша нашему Леве свой тромбон, - хихикнул мне на ухо Алеша.

Из освистанной подворотни один за другим появились музыканты. Видимо, они там прятались в теньке, ожидая заказа. Первым шел высокий мужчина с тромбоном, а уже за ним потянулись гитаристы и саксофон.

- Забирай ансамбль! Они твои до 19.00, – скомандовал молдаванин, тщательно слюнявя палец, прежде чем пересчитать деньги.

- Лева! Надеюсь, ты не взял этого чернявого? А то он играет на скрипке, как будто не смазанными дверными петлями ворочает, - Алеша взволнованно предупредил нашего продюсера.

- На скрипке у нас будет играть настоящий виртуоз! – удовлетворенно цокнул языком Рудик. – А откуда ты знаешь, как Яша играет?

Алеша замялся, сходу не сообразив, что выдал себя. Рудик нахмурился.

- Ну, это… - начал Алеша, не сразу соображая, что бы соврать.

- Ну, а за уважаемым Моисеем я лично поеду к нему домой, и привезу куда надо, только адрес напиши, - молдаванин подал Рудику обрывок газетного листа и карандаш. - А ты слыхал, Лева, какой нынче кипеж в Одессе? – поинтересовался Яша, пока Рудик выводил адрес на клочке.

- Так меня же два дня в городе не было, - ответил Рудик, с нарастающей тревогой оглядываясь на нас.

- И он мне будет говорить, что ничего не знает! – хохотнул успокоившийся молдаванин. – Когда у самого два питерских жигана за спиной. Я уж грешным делом испугался – по мою душу пришли. Думаю, раз сам Лева перед питерскими не устоял, то мне вообще лучше спрятаться. А вы значит одна компания? Поладили?

Яша, переставший робеть после того, как деньги перекочевали в его карман, подмигнул мне, как старому знакомому. Он явно готовился нарушить пакт неузнавания. Этому мелкому жулику хотелось еще прибавить авторитета в глазах своих музыкантов.

- Что-то я не догоняю, какие питерские жиганы, Яша? – еще сильнее нахмурился Рудик.

- Да, брось придуряться, Лева! – развел руками тот. – Я слышу только, что люди говорят – дескать, очень авторитетные гастролеры приехали нынче в Одессу-маму. Чуть что – на ножи ставят. И вроде каких-то оборзевших должников ищут. Но тебе-то лучше знать, какие урки из Питера к нам пожаловали в гастрольный вояж, - и он снова кивнул на нас.

Музыканты прислушались. Видимо, слух о криминальных разборках с телеграфной скоростью распространился по всему городу.

- До крови, слава богу, не дошло, - продолжал пояснения Яша. – Но молдаванка уже на стреме. Да и все уважаемые люди в городе тоже на стреме. Все ждут, чем это кончится.

- Ну-ка потолкуем! – выдохнул Лев Рудик нам, и отодвинулся в сторону. – Что за дела, зайчики? Быстро колитесь, а то я за себя не ручаюсь! Откуда вас Яша знает?!

От ярости огромный продюсер покрылся красными пятнами.

Мне пришлось коротко признаться во всем, что мы натворили в картежном притоне. Как назвались там подручными Беса, чтобы уйти целыми и невредимыми. При этом жег стыд, но я все равно старался смотреть Рудику в глаза.

- Так вот откуда они узнали, что вы в Одессе, - подвел итог Рудик. – И значит Бес уже здесь. Вас ищет… Что ж вы молчали!

Мне показалось, что если бы на голове нашего продюсера оставались волосы – он бы вцепился в них кулаками и вырвал клок. Такая злость промелькнула в его глазах.

- Лева! Так ведь пока искать будет… - Алеша переглотнул кадыкастым горлом. – Мы еще успеем записаться. Давай рискнем?..

Рудик шумно выпустил воздух, пытаясь сосредоточиться.

- Трамвай едет! – крикнул кто-то из музыкантов и ансамбль, набранный на скорую руку, полным составом ринулся к остановке трамвая. Старый желто-красный вагон, позвякивая, тащился вверх со стороны моря. И мы втроем, не сговариваясь, тоже побежали за музыкантами.

Когда все разом попытались втиснуться через задние двери в вагон, мгновенно возникла толкучка.

- Шо ты меня своим тромбоном в жопу тычешь! – взвился недовольный клавишник. Ансамбль покатился со смеху. – Тю! Лева глянь, нас сам Янкель Моисеевич Шейфер догоняет! – заметил оглянувшийся клавишник. – Никогда еще не видал, чтобы наш великий импресарио так чесал во все лопатки. Или он трамвай догнать собрался?

От такого предположения настроение сборного ансамбля улучшилось еще сильнее. Все оглянулись. И только Лев Рудик помрачнел до крайности.

И, правда, когда-то отказавшийся работать с нами, Янкель Шейфер, не взирая, на свою монументальную солидность, потешно пытался ускориться, догоняя трамвай. Поняв, что его заметили, старый импресарио остановился, призывно и повелительно махнув рукой.

- Езжайте дальше, адрес знаете. Я скоро догоню, - распорядился Рудик музыкантам, на ходу соскакивая с трамвая. Мы с Алешей последовали его примеру.

Янкель Моисеевич стоял, ожидая нас, и старался отдышаться. Резкий порыв ветра со стороны моря, первый за этот день, потрепал его седую кудрявую шевелюру и закрутил вихрями опавшие листья на брусчатке.

- Беда, Лева! – без предисловий сообщил старый импресарио. – Счастье, что я тебя нашел. С Питера понаехала целая банда! Вот этих твоих подопечных разыскивают. Говорят – должны много, - он кивнул в нашу сторону.

- Вранье это все, я за них знаю! – возразил Лев Евгеньевич.

- Ты знаешь за вранье, я тебе верю. Но авторитетные люди их не знают. И войны настоящей никто не хочет. А из-за них она может начаться. От твоих непутевых друзей одни неприятности – не зря чуяло мое сердце! И когда питерские со своим Бесом достанут ножи – еще неизвестно, как все повернется. По справедливости или туда где сила… - вздохнул Шейфер. – Потому и торопился предупредить тебя Лева. Бандиты уже рыщут по Одессе, и вот-вот вас найдут. И тогда кого-то придется хоронить…

Новый порыв ветра закрутил пыль вдоль улицы. Прогноз погоды сбывался быстро, как это случается в приморских городах. Над морем небо уже захмурилось. Лев Рудик провел рукой, приглаживая лысину, и выругался вполголоса.

- Хотел успеть альбом записать. Музыканты уже едут на квартиру. Все готово…

- Боюсь, Лева, уже не только музыканты туда едут, - вздохнул Янкель Шейфер. – Ты скольким людям адрес говорил?

- Да почти никому… Вот Яшке-молдавану сейчас сказал, чтобы скрипача Моисея Лабуха туда отвез.

- Моисей Лабух! Это легенда. У тебя, правда, мог получиться великолепный концерт, - мечтательно оценил старый импресарио. – Но ехать туда уже нельзя. Кто поручится, что Яша тебя не сдаст, польстившись на деньги, или, когда нож к горлу приставят? А эти урки многое уже знают. Так что в Одессе для твоих друзей безопасных мест больше не осталось…

И его правота стала ясна и Рудику, и даже мне. Лев Евгеньевич зажмурился еще на секунду, как от сильной зубной боли. А потом решительно повернулся к нам.

- Треба вам уезжать. И срочно, - велел он.

- Что, даже на квартиру за вещами нельзя? Там же рыба! Даже не попробуем? – опешил Алеша.

Лев Евгеньевич в ответ только вздохнул.

Через полчаса, в одном из закутков одесского вокзала, подальше от лишних глаз, мы прощались со Львом Рудиком. Он принес билеты на поезд, который уходил уже через сорок минут. И дал немного денег с собой.

- Так в море ни разу и не окунулся, и Одессу не посмотрел совсем, - подвел грустный итог Алеша.

- Лева, а как же ты, ведь опасно? – спросил я.

- И не из таких переплетов выбирался. А у себя в родной Одессе уж точно как-нибудь вывернусь, - пообещал он, и пояснил. – Без вас мне будет проще.

Я не выдержал и обнял его. А за мной и Алеша.

- Что-то не везет мне в музыкальном бизнесе! Хотел Высоцкого записать – не вышло, Козырного нашел – и снова облом. Наверное, не в шоу-бизнес мне надо было податься, а в шашлычники? Или заниматься снабжением, ни на что не отвлекаясь? Снабжение получается, а с музыкой сплошные проблемы, - попытался отшутиться наш одесский продюсер. – Ну ладно, побегу, пока дождь не начался…

Рудик ушел быстрым шагом, не оглядываясь. И мне показалось, что он нарочно заторопился, чтобы мы не увидели, как он расстроился, и уезжали с легким сердцем, насколько это возможно.

Я перевел взгляд на Алешу. Тот смотрел на хмурящееся небо и как будто что-то подсчитывал.

- Сережа, сколько у нас времени до поезда? Мне бы домой, на квартиру смотаться надо, - наконец изрек он.

- Ты что, рехнулся?! – возмутился я. – Сказали же – никаких квартир!

- Мой «Стратакастер» там, на балконе остался…

- Какой, к черту, «Стратакастер»?! - возмутился я. – Там уже Бес со своими молодчиками орудует. И как ты вспомнил-то? Ни разу за все дни гитару в руки не взял, она там только пылилась, а теперь приспичило? Да и сломана она, все равно никуда не годится…

Алеша виновато разглядывал носки своих сандалий, купленных здесь в Одессе.

- Может, и нет там еще никакого Беса? Мы же точно не знаем. А у страха глаза велики… А если и есть, не могу я свою раненую гитару бросить врагам на поругание. Это как самого себя предать. Ты тут меня подожди, я один сбегаю, пока сорок минут есть. Я мигом!

(Продолжение следует)