Государевы дети (1 часть)

30.03.2018

Рассказ-быль

Летом на речку привезли детей. Высыпали они из новенького микроавтобуса и построились по группам рядами. Одна группка — девочки в беленьких панамах, другая — малыши в шортиках, третья - мальчуганы постарше в желтеньких футболках. Стоят - замерли, заворожено глядят на берега и на воду. На пляже все с интересом наблюдают за ними. Откуда ребята: детсадовцы или младшие школьники из летнего лагеря? А тем временем воспитательницы измерили глубину реки, отгородили канатом купальню и стали так же по группам пускать в нее детей. О, какой восторг испытали те! Местные ребятишки посматривали на них даже с некоторым удивлением: чему, мол, радоваться, купаясь в такой луже, кругом отгороженной веревками? Разве это сравнишь с той полной свободой, когда можно плавать куда угодно и сколько угодно!

А приезжие детишки, между тем, плескались в воде, смеясь и повизгивая, выскакивая из купальни и вновь запрыгивая в нее, и, кажется, на всем пляже не было никого счастливее их...

Воспитательницы сидели на берегу и следили за детьми, давая время от времени указания. Один расшалившийся мальчишка выскочил из воды и с шумом пробежал мимо воспитательницы, забрызгав ее платье. Она раскричалась и стала жаловаться другим воспитательницам: « Вы посмотрите, как этот Климов меня испачкал. Как я теперь весь день буду работать в таком платье?» Провинившийся топтался тут же и сконфуженно бормотал: «Простите меня, я нечаянно...» «За нечаянно бьют отчаянно, — отрезала воспитательница и долго никак не могла успокоиться. — Подумать только, мне еще целый день работать нужно, а этот бегемот мне платье испачкал! В другой раз не возьму тебя на речку!» Остальные воспитательницы ей сочувствовали. Мальчишка, тот уже не смел прыгать по бережку, а отошел в сторонку, подальше от греха. Стихли и остальные ребятишки и ходили осторожно, даже боязливо.

На песочке сидела девочка лет шести в белой панаме и лепила куличики. «Вы, наверное, из какого-нибудь детского садика?» - спросила у нее, улыбаясь, дачница. Девочка мотнула головой. «Из летнего лагеря?» Снова - нет. «А откуда?» Белая панамка только чуть улыбнулась, глянула большими грустными глазами и убежала.

Поодаль, сидя на траве, курил водитель микроавтобуса. С ним заговорил старый рыбак. Потом подошел к своим деревенским и сказал им негромко: «Интернатовские. Так я и думал. У большинства-то, говорят, родители живы. Только пьют или же "сидят". Одним словом — “государевы дети“», - и он сочувственно крякнул.

- Дядь Петь! — позвал его один деревенский мальчишка, не сводивший с приезжих глаз.

— Чего тебе, Витюш? — наклонился к нему старик.

— Дядь Петь, а как они жить будут, если родителям не нужны и их никто не любит? Помрут, что ли, все?

— Ну, тоже мне — «помрут», — ласково-сердито потрепал рыбак мальчишку по голове. — Чай, не умрут-то. Вон, видишь, как сейчас водичке радуются... — Он подумал, помолчал и горько добавил: — Да ведь и в люди мало кто из них выйдет, и семью трудно будет им завести — своей-то они не видели. Многих тюрьма ждет — если Бог не убережет да добрые люди не удержат. Так-то чаще всего выходит. I

И вспомнились старику другие сиротские глаза, которые так же печально, доверчиво и ждуще глядели на него десять лет назад. Странная дружба связала их — мальчика- детдомовца и его, пожилого деревенского сторожа.

* * *

В то лето в детский санаторий, недалеко от их поселка, привезли из областного города интернатовских ребятишек — отдохнуть и подлечиться. За ребятами особо не следили, и, привыкнув немного, они принялись исследовать окрестности и даже помаленьку «потрошить» хозяйства местных жителей.

Петр Васильич подходил уже к пенсионному возрасту и из электриков перевелся в сторожа садового питомника.

Как-то вечером, обходя сад, он нос к носу столкнулся с мальчишкой, перелезавшим через забор. «Куда?» — сурово гаркнул сторож и схватил мальчишку за шиворот (тот уже собирался махнуть обратно). Он включил фонарик и тут-то разглядел глаза мальчишки — затравленно-испуганные и тоскливые одновременно. «Да не трясись ты, сказал сторож помягче и крепко перехватил его тоненькое запястье, — пошли в сторожку, посидим, поговорим». Мальчишка сначала так же молча упирался, но потом поневоле пошел за сторожем, который не отпускал его руку.|

— Ты чей? — спросил он мальчика, когда тот уже сидел напротив него в маленькой бревенчатой сторожке на старой скамейке, служившей сторожу и кроватью. - Из дачников, что ли? Что-то я тебя не припомню.

- Ага, - засопел мальчишка, - из дачников. Отпустите меня, пожалуйста, дяденька, я никогда в сад больше лазить не буду!

Петр Васильич задумчиво посмотрел на мальчика:

- Честно не будешь?

Мальчишка несколько раз подряд кивнул головой. Сторож улыбнулся и погладил его вихрастую голову:

— Ну смотри. Ежели своих-то яблок нету, приходи лучше ко мне домой — я по улице Озерной, дом 30 живу — и я тебе хоть ведро яблок насыплю. А воровать-то, дружок, не надо. Ну, иди к мамке.

Мальчишка было уже шмыгнул в дверь, но потом остановился и обернулся к сторожу. Выглядел он как-то растерянно, и глаза его, только что такие шустрые и хитренькие, вдруг подернулись болью:

А мамки-то у меня нету.

Чего? — не расслышал старик.

Обманул я вас, дяденька, — ответил мальчишка, — я не из дачников, я интернатовский, у нас тут санаторий недалеко.

Во-он как, — протянул сторож. — А зачем же обманывал?

Я боялся, что вы директору нашему пожалуетесь.

Старик, помолчав, сказал:

Как звать тебя?

Слава.

Ну вот что, Славик. Прибегай ко мне домой, если хочешь яблок. Я и товарищей твоих угощу. Да и вообще — приходи. Порыбачим, а?

Мальчишка радостно заулыбался и снова несколько раз подряд кивнул головой:

— Спасибо!

Так и завязалась дружба. Славик прибегал то один, то с другими интернатовскими ребятишками, долго стоял у забора, ждал, не решаясь позвать, а Петр Васильич выходил и угощал ребят яблоками, сливами и всем, чему Бог дал уродиться на огороде. Остальные ребята, бывало, наберут угощения и убегут, а Славик останется. Старался старик и подкормить мальчишку домашними обедами, но тот чаще всего отказывался: «Спасибо, дядь Петь, нас в санатории кормят». А один раз, когда старик был особенно настойчив, он грустно улыбнулся: «Что вы, дядь Петь, меня все подкармливаете, как... собаку приблудную?» Петр Васильич смутился: «Чего там... Что болтаешь-то?» Славик ответил, в упор глядя на старика: «Не надо меня жалеть. Я не ради борща к вам прихожу». Так сказал, что Петр Васильич поразился: как же детдомовский мальчишка так рассуждать может?

Удивляла его и Славкина деловая хватка. Мальчик любил смотреть, как Петр Васильич работает по хозяйству или с электричеством возится, что-то чинит, и обо всем спрашивал, просил дать попробовать сделать самому.

У старика своих детей никогда не было, правда, роднились они с племянниками жены, те здесь же, в поселке, по соседству жили. КСлавику Петр Васильич крепко привязался, даже стал подумывать: не усыновить ли ему мальчика? Но Славик не приглянулся его жене. Ей все интернатовские казались шпаной, которая только и высматривает, где бы что стянуть. «И не привечай своего детдомовца! — ругала она мужа. — Вот попомни мое слово, благодарности от них не дождешься. Все в поселке жалуются, что жулики эти малолетние по садам да огородам лазают да во дворах тащат что плохо лежит. У всех у них в крови воровство! Отцы да матери — пьяницы, негодные люди, детей своих побросали! Такими же и дети будут!» Петр Васильич отмалчивался и вздыхал, горюя. Один раз только сказал с силой: «Что же ты, Александра, крест-то на мальчонке ставишь? Добро-то наше, может, его и спасет, а злое слово только губит. Они же государевы дети, стало быть, и наши с тобою тоже». Но жена в ответ нехорошо рассмеялась: «Дурак ты старый! Жди от волчонка добра. Правильно говорят, сколько волка не корми, он все в лес смотрит».

Старик больше не звал Славика домой, и мальчик понял почему. Он и сам побаивался суровой хозяйки Петра Васильича и прибегал к нему в сад или ходил с ним на реку рыбачить. Бывало, и Петр Васильич заглядывал в детский санаторий, всегда с какими-нибудь гостинцами для детей.

— Как там у вас воспитатели и учителя строгие? — спросил он однажды у Славы на рыбалке.

— Да всякие бывают, подумав, ответил мальчик, — когда ругаются, когда — нет... Я-то плохо учусь, вот меня и ругают часто.

Петр Васильич покивал головой.

— А знаете, дядь Петь, — вдруг оживился Славик, и глаза его засверкали, — у нас историю Вера Сергеевна вела, такая добрая! Я-то ведь двоечник, память у меня плохая, а она все равно меня не ругала. После уроков со мной занималась и разговаривала много. Такая хорошая! Заступалась за меня перед директором. Я историю, да и алгебру в этом году на четверку вытянул!

— Вот и хорошо, — улыбнулся старик, а про себя подумал: «Побольше бы таких Вер Сергеевн, и ребятишки бы в любви росли, да, глядишь, и людьми настоящими стали бы».

А вслух спросил:

— Она и в этом году вас учить будет?

— Нет, — покачал головой Славик. — У нее муж — офицер, и она с ним в другой город уехала.

— Ну-ну, — пробормотал Петр Васильич. — Бог даст, ты еще хороших людей встретишь. На свете много хороших-то, ты так и знай!

Славик молча кивнул головой, но отвернулся, на глазах его почему-то были слезы.

Мальчику очень нравилась деревенская жизнь. Он охотно косил траву с Петром Васильичем, мастерил и рыбачил, варил уху на костре. В свои тринадцать лет Славик умел хорошо готовить и даже угощал Петра Васильича пловом, сваренным в котелке.

Вот закончишь школу и приедешь жить к нам в поселок, — мечтал Петр Васильич, — будешь на ферме работать, только получи сначала профессию какую-нибудь нужную.

— Ага! — радостно подхватил Славка. — Приеду. Но сначала я должен мать найти.

Старик вопросительно взглянул на Славика. Он никогда сам не заговаривал с мальчиком о его родителях, боясь задеть за больное.

Ведь я уже нашел сестру и брата, — доверчиво сообщил Славик.

— Как нашел?

— А я послал письма с запросами в разные интернаты по всей стране (мне учительница Вера Сергеевна помогла). Оказалось, в соседнем городе в одном детском доме есть девочка, старше меня на два года, с такой же фамилией, как у меня. А потом выяснили, что у нас общая мать. А от сестры я узнал, что есть у меня еще старший брат. Он сейчас в армии служит.

— А ты свою мать видел когда-нибудь?

— Нет, — ответил мальчик спокойно. Она меня оставила в роддоме. Старший брат - тот

помнит мать, он с ней лет до трех жил, а Катя, сестра, так же как и я, никогда ее не видела.

«Стоит ли, Славик, искать ее?» — с болью подумал старик, но вслух ничего не сказал.

Перед отъездом интерната Петр Васильич загоревал. Интернатовские мальчишки и девчонки стайками бегали к нему прощаться, а Славка так и кружил вокруг его дома, боясь, впрочем, попасться на глаза его жене, а в сторожке во время его дежурства засиживался до темноты. Он все льнул к старику, а тот чаще, чем прежде, старался как-нибудь приласкать его.

— Мы ведь обязательно встретимся с тобой, дядь Петь? — говорил Славик накануне отъезда. — Нам директор обещал, что, наверное, мы и в следующее лето сюда приедем.

— Обязательно, Славик.

— Дядь Петь, а можно я буду тебе письма писать?

— Конечно!

— Спасибо. Ты знаешь, — взволнованно сказал Слава, — ты обязательно пиши мне. Ты - единственный человек, которого я очень уважаю. Еще Вера Сергеевна такая же была, а больше, — Славка запнулся, — больше таких людей я не встречал.

Сердце старика с новой силой защемило чувство, которое он сам до конца не мог понять, в котором смешивались пронзительная жалость, отчаянная решимость и грусть, всепоглощающая грусть.

А Славка, словно все понял, сказал:

— Как бы я хотел, дядь Петь, не уезжать отсюда никогда, но ведь так нельзя? — и он полувопросительно посмотрел на Петра Васильича.

Тот молчал.

И Славик подытожил спокойно и твердо:

— Нельзя!

Петр Васильич пожал его худенькую ладонь и обнял его. Они расстались.

Через три недели от Славика пришло письмо, за ним — другое, третье. Славик скучал по деревне, по крестьянской работе, по дяде Пете. Старик отвечал ему, когда выбирал время. Как-то письмо мальчика попало в руки его жены, и она очень рассердилась. Порвала письмо, накричала на мужа, и старику пришлось смириться. Он потихоньку писал мальчику, но просил его посылать письма не ему домой, а на их районный почтамт, до востребования. Правда, зимой переписка сама собой заглохла: Славик написал, что нашел свою мать и уезжает к ней. Старик и порадовался за него, вздохнул с облегчением: «Дай-то Бог, может, мать и образумилась», и в то же время было неспокойно на душе...