Государевы дети (часть 2)

А жизнь текла своим чередом, и за каждодневными заботами стала забываться эта странная дружба. Все больше приходилось помогать племяннице, у которой сильно пил муж, да и жена часто болела. К лету Петр Васильич совсем выбился из сил, бегая с дежурства в больницу к жене, из больницы — домой, а чаще всего — к племяннице, где приходилось утихомиривать пьющего зятя и успокаивать ее саму. Поэтому он сначала и не заметил, как в детский санаторий снова привезли ребятишек. Узнал он об этом только дня через три.

— Ну что, Петр Васильич, — весело тряхнув кудрявой головой, обратилась к нему молодая соседка Алевтина, когда он ждал с односельчанами автобус, чтобы ехать в город, в больницу к жене, — не заходит к тебе твой-то детдомовец, который в прошлое лето все за тобой бегал?

— Славик-то? — удивленно поднял брови старик. — А разве он приехал?

— Да тут детдом. Уже несколько дней, как приехал.

— Ага! — подхватили другие бабы, — слоняются уже по поселку шалопаи. Хоть бы начальство ихнее за ними построже следило, а то как бы чего не стащили.

— Славика с ними, наверное, нет, — пробормотал Петр Васильич, — он ведь свою мать

нашел.

— Да какую мать, — расхохотались бабы, — какие у них могут быть матери! Тут он. Старуха Митрофановна его видела. Курил, говорит, с какими-то переростками за ее сараями.

Известие поразило Петра Васильича. Славик приехал — и не зашел? Как же тогда мать? Может, и не было никакой найденной матери, а все он выдумал... Но даже если это — ложь, она так понятна. Бедные ребята, каждый из них мечтает найти семью, родных, любимых людей. Мысли эти вертелись в голове у Петра Васильича, и он решил, что лучше ему самому навестить Славика в санатории: «Он, наверное, боится показаться мне на глаза, стесняется».

На другое утро он нарвал в огороде молодой зелени, редиски, первой морковки и пошел в детский санаторий. Гостинцы сдал на кухню и спросил у встретившейся воспитательницы про Славика.

— Да, есть такой, — ответила ему женщина. — А зачем он вам? Натворил, может чего? —вдруг всполошилась она.

— Да нет. Это знакомец мой хороший, — смущенно произнес старик. — В прошлом году все бегал ко мне, по хозяйству помогал.

— «Хороший»? — недоверчиво хмыкнула воспитательница. — Не знаю. Если вы имеете в виду того самого мальчика, то он у нас на плохом счету. Водится с самыми последними хулиганами, тайком курит, сквернословит. — Но, заметив, что старик сильно огорчился, прибавила помягче: — В прошлом году он, возможно, был другим — не знаю, я тогда здесь не работала, но в этом — мальчик становится неуправляемым. Поговорите хоть вы с ним.

— Попробую, — вконец расстроенный Петр Васильич побрел назад — и в дверях столкнулся со Славиком.

Опустив голову, мальчик хотел было побыстрее прошмыгнуть в дверь, но взглянул вдруг на старика и застыл как вкопанный. На лице его сама собой расплылась немного растерянная улыбка.

— Дядя Петя, ты к нам?

— К тебе, — ответил старик мягко (хотел сурово, но не получилось), — пойдем поговорим.

Они вышли из ворот санатория на пыльную проезжую дорогу и медленно пошли к лесу. Навсегда осталась в памяти Петра Васильича эта дорога в лучах разгорающегося солнца. Все дорога и дорога... по бокам пустыри с зарослями бурьяна и лишь впереди — темно-зеленый далекий лес.

Славик скупо, в нескольких словах рассказал о матери. Как нашел он ее с помощью брата как написал ей письмо... И она отозвалась! Пригласила к себе. Он поехал в незнакомый город, она встретила его у поезда. Они почти сразу узнали друг друга.

— Я, дядь Петь, очень на нее похож. И сестра Катя — тоже. Ты знаешь, дядь Петь, — голос Славки вдруг зазвенел, — какая она красивая! Я еще удивился, ведь ей уже за сорок, а она такая красивая, глаза — синие, — голос его сорвался.

Петр Васильич задумчиво слушал мальчика, шагая рядом.

— Она на окраине города жила, в своем доме. Сначала она меня баловала. Все любовалась, обещала совсем забрать, прописать у себя. А потом, через месяц, запила. Стала вместе с сожителем меня бить и прогонять. Вот я и уехал. Она рада была, что я уезжаю наконец, Даже денег на билет хотела дать, только я не взял, у меня немного своих было, брат помог, выслал. Вот почему она такая красивая, дядь Петь! - закричал мальчик, и лицо его исказилось ненавистью. — Из-за того, что нас с братом и сестрой побросала по разным детдомам и никогда знать не хотела!

— Не надо, Славка, — старик положил руку ему на голову, — она неразумная, ведь пьет же, сама не знает, что творит. Пожалей ты ее.

— А меня она пожалела? А брата с сестрой? Кто нас-то пожалеет?

Я, — просто ответил Петр Васильич.

Ты?! — с кривой усмешкой переспросил Славик, видно, его уже понесло. — Да не нужна мне твоя жалость. Мне от нее ни тепло ни холодно. Ты не лучше других. На словах меня жалеешь, а вот совсем к себе взять — не взял, и никогда не возьмешь, не усыновишь. Я, думаешь, не понимаю! Кому я нужен? — уже почти рыдая закончил он.

И старик онемел, пораженный этими словами в самое сердце.

Мы — инкубаторские, казенные, только помеха всем, — бормотал, уже затихая, Славик, а старик лишь теперь смог вымолвить:

Славка, сынок... Зачем ты так говоришь? Ты же сам понимаешь: если бы мог, я бы тебя еще прошлым летом забрал из детдома. Да ведь я не один. Бабка моя... — и он безнадежно махнул рукой.

Горькая усмешка была ему ответом.

— Ну и оставайся со своей бабкой! А я к тебе больше не приду, и ты ко мне не ходи.

Славка хмуро отчеканил это и, повернувшись круто, зашагал назад. Он сунул руки в карманы и стал что-то насвистывать. И столько в этой деланной независимости было мальчишеского и смешного, что Петру Васильичу стало невыносимо жалко его.

— Славик, постой!

Славкина спина на мгновение дрогнула, но он тут же справился с собой и зашагал быстрее.

— Славка, да не серчай ты, приходи ко мне...

А тот, не оборачиваясь, махнул рукой и побежал что есть духу прочь от старика.

— Ничего, ты еще вернешься, — прошептал Петр Васильич, глядя ему вслед. —

Дурачок...

Но Славик не появлялся, и тяжело было старику слышать плохие вести о своем друге, которые наперебой спешили сообщить ему жена да другие поселковые бабы. Он при этом хмурился и молча уходил к себе в сараюшку, где была у него мастерская, и с остервенением работал.

В садах в этом году выдался богатый урожаи яблок. Поселковые, а чаще интернатовские мальчишки лазили за яблоками в питомник, и сторожам ночами некогда было передохнуть. Лазили не по одному, а компаниями, поди, найди всех! Пока за одним гонишься, другие уже яблони потрясут, ветки переломают и махнут через забор, только их и видели.

Петр Васильич в свои дежурства пробовал и увещевать мальчишек, и грозить им, но это мало помогало. Он подозревал, что среди воришек часто был и Славик, и очень хотел встретиться с ним лицом к лицу, как тогда, в первый раз, и поговорить.

В очередное дежурство, обходя сад, Петр Васильич услышал шорох и приглушенные голоса. Стараясь ступать тише, он пошел на шум. Стайка мальчишек рвала яблоки, и при свете луны Петр Васильич вдруг увидел Славика, который стоял чуть в стороне от других. Старик почти вплотную подошел к нему и схватил за рукав: «Стой, Славик!» Но тот вывернулся ужом, бросился бежать. Раздался свист и крик: «Сторож!» Петр Васильич рванулся вперед и, казалось, снова поймал Славика — в темноте было не разобрать, — как вдруг острая боль пронзила его и он упал.

Очнулся Петр Васильич на рассвете. Он лежал ничком на мокрой траве, и его лба почти касалось душистое красное яблоко, надкушенное с одного бока. Было зябко, в голове — какая-то муть. Он слышал тишину, прорываемую несмелым пением птиц, и видел перед собой это яблоко, вдыхал его аромат. Сейчас это было единственно важным. Потом старик снова потерял сознание.

Нашел его сменщик тем же утром. Перевернул — и заметил кровь. Тут же вызвали

«скорую» и его, едва дышащего, с ножевой раной, повезли в городскую больницу.

Несколько дней старик не приходил в себя. Жизнь его висела на волоске, но он все-таки выжил, болезнь стала мало-помалу отступать.

Когда сознание вернулось к нему, он с недоумением обвел глазами больничную палату и заметил жену, сидевшую, пригорюнясь, на соседней койке. Она, увидев, что муж открыл глаза, метнулась к нему, обняла и запричитала, заплакала: «Ой, ироды... совсем тебя, Петя, зарезали! Душегубы проклятые!» Но тут появилась женщина в белом халате и, строго сказав что-то, увела жену. Петр Васильич прикрыл глаза. «Зарезали? Что это?» Ему снова вспомнилось красное яблоко в каплях росы на мокрой траве... И Славкино лицо, его застывший испуганный взгляд. Старик застонал. «Ничего не знаю, ничего не помню, — решил он, — и на этом буду стоять».

После выписки из больницы ему пришлось явиться к следователю. «Никого не разглядел. Темно было», — отвечал старик.

А следователь рассказал, что преступники уже пойманы, ими оказались шестеро подростков из интерната. «Вряд ли, — побелевшими губами бормотал Петр Васильич. — Если по голосам судить, это были уже взрослые люди, мужики...» Следователь улыбнулся и ответил, что подростки уже во всем признались, да и не мудрено было принять их за взрослых, ведь почти всем было по шестнадцать-семнадцать лет, одному только едва четырнадцать исполнилось. Словно издалека до старика доносились слова следователя. «...Все они были пьяные, а ножом вас ткнул один. Ножичек мы не нашли, видимо, они все свои ножи выбросили или попрятали, но в общем картина ясна. Все в этой шайке показывают на одного, самого младшего, кстати, Вячеслава Н. Вы его, я слышал, знаете?»

И началась борьба за Славку и других интернатовских.

Нет, если честно, то все-таки именно за Славку. Борьба во время следствия, во время суда. Борьба со следователем и судьей, с женой, с соседями, с самим собой... Петр Васильич путал следствие, говорил, что ранили его незнакомые мужчины, что за Славика он ручается... Но ничего не помогло.

На суде его жена плакала и повторяла: «Я знала, что этот змееныш его погубит! Муж его пригрел, а тот ему — нож в бок! И он еще выгораживает его!» — бросала она негодующий взгляд на Петра Васильича. То же самое говорили соседи и родственники.

Славик стоял без кровинки в лице и, когда ему дали слово, повторял: «Да, яблоки я крал, но дядю Петю ударить ножом не мог!» А на вопрос, кто же это сделал, глухо ответил: «Не помню. Я пьяный был. Я не помню».

Взгляд, поднятый на Петра Васильича, был полон безнадежной тоски. Потом вдруг что-то затеплилось в нем. «Прости меня, дядя Петя, я не хотел тебя убивать!» Это были его последние слова.

Осудили его на четыре года в колонии строгого режима. Остальным дали меньший срок. «Вот и хорошо. Получил по заслугам!» — удовлетворенно заключили жена Петра Васильича и ее подруги.

Петр Васильич еще больше замкнулся в себе. У его жены висели в красном углу иконы, и она иногда, «в трудностях», молилась на них. Петр Васильич всю жизнь относился к вере равнодушно, но после суда, не находя себе покоя, подошел однажды к старой потемневшей иконе Спаса и произнес, глядя на нее со скорбью, словно обращаясь к живому человеку: «Ну вот, хоть Ты скажи мне, как же так получилось? Хороший мальчонка ведь, а жизнь вся покалечена. За что? За родительские грехи? Значит, права моя Александра - яблоко от яблони недалеко падает?»

И горестно морща лоб, Петр Васильич перевел взгляд на большое деревянное Распятие, на страдающий лик Христа.

«Вот Ты-то Сам как страдал, — вдруг, растрогавшись, сказал старик. — За что? Говорят, за грехи наши. Ты — поймешь?» — и он вопросительно, с надеждой посмотрел на Спасителя.

И начал Петр Васильич время от времени заходить в храм, когда бывал в городе. Становился он неизменно напротив Распятия, опираясь на палочку (после больницы ему стало трудновато ходить), и вслушивался в молитвы, тихое простое пение. В этой церкви не было хора, пели две женщины из верующих. Он силился понять, что же губит детей, и ответ наконец-то прозвучал в его душе: губит - злоба, а спасает — любовь и жалость. Точно теплый свет пролился в его сердце, вечная истина открылась перед ним, и он непоколебимо поверил в Бога Милующего. Никогда еще в своей жизни Петр Васильич не испытывал такого светлого спокойствия. Уходить из церкви не хотелось, словно оставлял он здесь самое дорогое.

— Петр Васильич! — подбежала к нему, запыхавшись, молодая девушка с почты, когда он медленно шел по улице. — Как хорошо, что я вас встретила... Что же вы к нам на почту не заходите? Вам письмо есть. Из тюрьмы, кажется, — добавила она, понизив голос и делая большие глаза.

Старик и обрадовался, и разволновался одновременно, забирая письмо. И, усевшись на лавочку в парке, вскрыл его.

«Простите меня, дядя Петя, за то, что я так обидел вас, — корявыми прыгающими буквами писал Славка. — Если сможете, простите. Только знайте — не я ранил вас. То есть я не мог, не хотел этого, а кто сделал — не знаю. Я не в себе был, пьяный, ничего не помню. Не хочу никого винить, но только порезать вас я не мог, ведь я вас люблю. И раньше любил, только обозлился я очень и стал как сумасшедший. Я и сейчас весь мир ненавижу, кроме вас. Только вы меня жалели, да и учительница одна. Напишите, пожалуйста, простили вы меня или нет? Если нет, то и жить не стоит».

— Жить стоит! — прошептал Петр Васильич и спрятал письмо подальше, за подкладку сумки, чтобы на грех не нашла жена. Разве она поймет? Нет, этого ей не дано. И Петр Васильич впервые после суда подумал о жене без обиды и раздражения, а с жалостью. Что тут поделаешь, если она слепа, если ее Бог — суровый и грозный, а правда — в справедливом воздаянии, а не в прощении и любви...

И с той поры он сделался мягче и внимательнее к жене. А Славке писал, как мог, бесхитростно и просто. О Боге и Его страданиях, о грехе, зле и о покаянии, о Божьем милосердии. Время от времени он посылал Славику продукты и что-нибудь из одежды, также тайком от жены.

Славик был некрещеным, и Петр Васильич уговаривал его покреститься, если будет такая возможность, в тюрьме. Прислал ему нательный крестик. Но Славик не решался, откладывал крещение, пока серьезно не заболел туберкулезом. Ему становилось все хуже, операция следовала за операцией, не было необходимых лекарств, необходимой пищи, и того, что мог послать Петр Васильич, не хватало. У Славика очень часто шла горлом кровь. Но именно болезнь смягчила его, примирила с матерью и окончательно излечила от озлобленности. Он сам захотел покреститься. Последнее его письмо, которое он писал с трудом, было неразборчиво и обрывочно, но каким оно показалось Петру Васильичу светлым и дорогим! Славик окрестился, исповедался и причастился. Он писал о легкости и радости на душе и о том, что на его больничном столике перед кроватью лежит Распятие, которое прислал ему дядя Петя... Больше писем из колонии не приходило, и на запрос Петра Васильича не отвечали — его письма возвращались назад нераспечатанными.

Он ничего не знал о судьбе Славика. Правда, Славик ему однажды приснился. Будто получил он квартиру в новом многоэтажном доме и с радостью показывал ее Петру Васильичу. Квартира была большая, светлая и чистенькая, хоть и пустоватая — ну какие вещи могут быть у детдомовского мальчишки! И все равно они оба — Славик и Петр Васильич — очень радовались. Старик так и проснулся с улыбкой и весь день вспоминал чудный сон. Нет, не было тяжести на сердце, когда он молился и думал о Славке — ведь с ним теперь Господь!

***

«Де-е-ти! Уезжаем! — поднявшись с песка, кричали воспитательницы. — Собрать всю одежду и построиться по отрядам!»

На берегу поднялась суета — приезжие дети торопливо собирались. Поодаль, насупившись, стоял маленький Климов, тот самый озорник, который забрызгал мокрым песком платье воспитательницы. Он плакал.

Семилетний Витюша дернул за рукав старого рыбака:

— Дядь Петь, мне их так жалко, а больше всех - того мальчишку, которого ругали. Неужто его не простят?

Старик взглянул Витюшке в синие глаза и сказал тихо и серьезно:

— А ты сам подойди и поговори с ним.

— Как поговорить? Подружиться, да? — радостно подхватил Витюшка.

— Ну конечно подружиться. Он и перестанет плакать. Только скорей, а то они уедут, — подтолкнул рыбак мальчика в спину.

Через минуту Витюшка уже стоял рядом с Климовым, и мальчуганы застенчиво поглядывали друг на друга. Витюшка быстро протянул мальчику очки для подводного плавания.

— На, возьми. Будешь в них нырять.

Мальчик оглянулся:

— Нет, мне нельзя, не разрешат. Да и тебя тоже могут поругать дома...

— Климов! Сейчас же строиться! — уже звали его воспитательницы.

Витюшка подбежал к одной из них:

— Можно я подарю ему эти очки, — он умоляюще посмотрел на озабоченное лицо воспитательницы.

— Зачем еще? Не надо. Не мешай нам собираться.

Но тут ее остановил старый рыбак:

— Пожалуйста. Пусть мальчик подарит, он ведь от чистого сердца.

Воспитательница растерялась. Весь пляж с интересом следил за этой сценой.

— Ну ладно, хоть и не к чему это. Все равно мы нырять им не разрешаем — опасно, а нам отвечать.

Маленький Климов улыбнулся во весь щербатый рот и на прощанье успел шепнуть счастливому Витюшке:

— Я тебе тоже что-нибудь подарю. У меня в коробочке в шкафчике камни есть — во! Таких ты не видел! Как нас снова на речку повезут, я их обязательно с собой возьму. Ты только каждый день приходи, ладно? Ведь я не знаю, когда нас привезут еще...