Путеводная звезда

29.03.2018

Мать присела передохнуть за кухонный стол. «Надо же, – вспомнила с улыбкой, – как точно говаривала покойная бабушка когда-то: «Так за день нахлопочешься, что месту рада!» Тогда я ее не понимала»...

За окном в этот вечерний час была непро­глядная тьма. Посмотрела на зимнее небо, по привычке отыскивая на нем заветную звезду. Нет, не видать! Свинцовые тучи заслонили от мира небо, не то что звездочки – солнца не увидишь. Мать перевела взгляд на фотогра­фию под стеклом, стоявшую на подоконнике: вот же она, моя дорогая звездочка, Катенька! Смотрит на нее с фотографии, глаза радостные, губы чуть-чуть в улыбке, будто сейчас загово­рит. И привычная горечь было подступила к горлу... Да полно. Катя ли это? Почудилось ус­тавшей матери, что это не Катенька, давняя ее боль и любовь, а живая и здоровая дочка Настя, что спокойно спит теперь с другими сес­тричками в соседней комнате...

...И точно вся жизнь пролетела перед ее гла­зами в эти мгновения.

Молодость их с мужем, радостная, озаряе­мая добрым светом – двумя детками, «золоты­ми детьми» – Андреем и Катей, красивыми и умненькими. Они с мужем были сельскими ин­теллигентами. Оба с высшим образованием, оба работали в местном колхозе, он – главным бух­галтером, она – экономистом. Руководство обо­их ценило. Вскоре дали им трехкомнатную квар­тиру в новом типовом доме. Да что руководство, односельчане любили их и уважали, другим в пример ставили. В семье лад и согласие царили, ни пьянок, ни скандалов у них не было – в селе все на глазах, ничего не спрячешь.

Младшенькая, Катенька, особенно мать с отцом радовала. Девочки, они всегда поласко­вей и поуступчивей мальчишек. А Катя и вовсе как солнышко. Умницей росла, училась на от­лично и рисовать очень любила.

Болезнь свалилась на них как гром сре­ди ясного неба (Катя и гриппом-то до восьми лет не болела, на редкость крепким ребен­ком была!). И тут сразу такой страшный диа­гноз – лейкемия. Откуда болезнь подкралась? Кто в этом виноват? Вот уже шестнадцать лет с тех пор прошло, а не находят ответа отец с матерью...

И начались их хождения по мукам. Где только ни побывали они тогда, объехали пол-Союза, даже в Москве лечились, да все без тол­ку. Услышали, что на Украину английские онкологи приехали, которые просто чудеса делают, и кинулись к ним. Их ответ лишил мать последней надежды: «Увы, вы обратились слишком поздно. Мы можем обещать вам толь­ко то, что ваша девочка не будет испытывать страдания». И действительно, страданий Катя не испытывала. И за одно это мать была благо­дарна врачам. Но страдания физические – это одно, а страдания душевные – совсем другое.

Успела на своем коротком веку Катенька по­видать и смерть, и муки смерти. Когда лежала в онкологии, в соседней палате умирал маль­чик. Умирал мучительно. А врачи обезболивающие на выходные дни оставляли в ограничен­ных количествах. У бедняги от боли глазные сосуды лопались, и он плакал буквально кро­вавыми слезами! Его мать в ногах у медсестры валялась, просила сделать что-нибудь, чтобы ему было не так больно, помочь ребенку... Катя все это видела. И понимала, конечно, что по­добная участь может ожидать и ее.

– Мама, – спрашивала она, горюя о бедном мальчике, – а что с ним будет... потом?

Слово «смерть» Катенька не произносила, но мать ее вопрос поняла. И объяснила, насколь­ко сама знала, что после смерти душа челове­ка продолжает жить. Рассказала, что чистый и невинный ребенок становится ангелом и идет в рай, к Богу. Она очень внимательно слушала.

А в сентябре, за два месяца до смерти, лы­сенькая после химиотерапии Катюша сидела у окна и печально смотрела на нарядных девчо­нок и мальчишек, шагающих с букетами цве­тов в школу.

– Какие они счастливые! – вырвалось у де­вочки. – И какие они еще... маленькие.

Себя она ощущала гораздо старше, взрослее сверстников.

В то время она постоянно сидела у окна. Ри­совала, ждала с работы мать. В сумерках отыс­кивала на небе свою любимую звезду, показы­вала ее матери.

– Мама, знаешь, – как-то сказала она, ви­димо, предчувствуя неизбежное, – если вдруг со мной что-то случится, ты обязательно возь­ми себе девочку из детдома. Как же ты будешь жить без дочки? Ты не сможешь. А им там еще хуже, чем мне.

Мать только заплакала тогда и прижала го­ловку дочери к груди:

– Ну что ты, что ты... Мы с тобой выкараб­каемся. Только бы до весны дожить, а там мы обязательно что-нибудь придумаем. Вылечим тебя, доченька!

Это были не просто слова ради утешения! Мать и вправду вопреки всему верила, что лю­бимая доченька выживет, болезнь удастся выле­чить. Ведь и медицина на месте не стоит, да и Катенька ее, хоть и немного ослабла, а держит­ся. Рисует по-прежнему, даже играет изредка.

...Катя свою смерть предугадала накануне. Мама как раз на работу собиралась. Дочка, чув­ствовавшая себя вроде бы неплохо, вдруг попро­сила:

– Мама, не ходи сегодня на работу. И папа пусть не ходит.

– Почему, доченька? Тебе нехорошо?

А она:

– Не уходите, скоро узнаете.

И спустя некоторое время стала она слабеть, метаться. Словно что-то сказать пыталась, да не могла. Отец на руках ее держал, успокаи­вал, а мать за водой побежала.

– Не надо воды! Она умерла, – только и про­изнес он и потерял сознание.

А мать сначала никак понять не могла, это как же – «умерла»? Не умерла, а будто спит. А потом разговаривать с доченькой начала, ус­покаивать ее («она же у меня такая трусиш­ка!»):

– Миленькая, ты не бойся, ты ведь рядом, я знаю. Душа твоя рядышком, здесь. Побудешь с нами, а потом пойдешь к Богу...

и когда в гроб ее клали, все удивлялись, ка­кие у нее ручки мягкие, как у живой. А мать потихоньку ей в гробик куклешку любимую сунула и, вспомнив последнее первое сентября, листок кленовый положила...

Как будто и всего горя не чувствовала, пока Катенька была еще с ней. А вот когда с кладби­ща в пустой дом вернулась, а ее нигде нет, даже мертвой, тут-то тоска их с мужем и взяла!

И если бы только отец с матерью горевали. Удивил их немало кот Бельчик. Его когда-то Катенька спасла. Ехала она с родными по степи на мотоцикле, и вдруг, проезжая мимо какой-то лужи, за грохотом мотора расслышала слабый писк. «Остановите, остановите!» – закричала она взрослым. Те сначала и слушать не хотели, но потом остановились, недовольно ворча. Де­вочка выскочила из люльки, кинулась назад, к луже и... притащила грязного, мокрого котенка! Он, конечно, погиб бы, если б не его спаситель­ница. Со временем котенок превратился в хо­рошенького беленького котика, который не от­ставал от Кати ни на шаг. Ох, и затосковал он, когда его хозяйки не стало! Пока гробик в доме стоял, все старался на него залезть, его сгоня­ли, он, горестно мяукая, устраивался рядыш­ком. Потом перестал есть и ненамного пережил свою хозяйку. Вот и утверждай после этого, что кошки верностью людям не отличаются!

А куда было деться бедной матери, не нахо­дившей себе места?

– У вас же еще сын есть. Вот вам и утеше­ние, – успокаивали их родные и близкие.

Всё так, но тяжесть из сердца не уходила. И тут вспомнили мать с отцом Катенькины слова: «Обязательно возьмите себе девочку из детдома». И, несмотря на свежесть раны, ре­шили удочерить девочку. В память о дорогой Катеньке. «Только где же ее искать?» – раз­думывала мать. И приснилась ей во сне покой­ная ее дочка. Как живая, подошла к матери, радуется, смеется. И сказала она ей во сне:

– Ты найдешь меня в третьем детдоме.

И супруги поехали в город, в детский дом №3. Девочек там было много, а матери хоте­лось найти непременно похожую на ее Катю. Чтобы была она кудрявая и черноглазая. Как вдруг бросилась к ней сама девчушка лет шес­ти, обхватила колени:

– Вы – мои мама и папа!

Муж решил было: ее и возьмем. А у матери кошки на сердце заскребли. Разглядела девоч­ку: ну совсем на ее Катю не похожа – курно­сенькая, светловолосая и голубоглазая.

Отказалась брать девочку. А ночью при­снилась ей Катенька и говорит так с укориз­ной:

– Ну и что же, мама, что глазки не черные, а голубые? Они такими и должны быть. Как небушко. Небо ведь тоже голубое

!Тут уж мать колебаться перестала! И нелов­ко самой даже стало: что же это я? Приехала за дочкой Ниной, а та вдруг за ручку малень­кого мальчика выводит:

– Я не одна, я с братиком!

Вот так в семье вместо одной дочки появи­лись сразу двое: дочка и сынок – Нина и Се­режа. Сколько хлопот прибавилось! Новой ра­дости и новых огорчений, особенно когда вы­яснилось, что Сережа неизлечимо болен, и на всю жизнь в своем развитии он останется как десятилетний ребенок. Зато какой замечатель­ный это ребенок – послушный, отзывчивый, добрый и наивный!

И горе от утраты становилось уже не таким невыносимым, и печаль – светлой...

А время между тем шло. Вырос и уехал в город родной сын, подросли и Нина с Сережей. И взяли супруги в семью еще двух девочек, родных сестер, оставленных матерью, – трех­летнюю Лену и двухлетнюю Настю. Между про­чим, Настенька, подрастая, все больше и больше стала напоминать матери ее Катю. И лицом, и повадками... Вот так и сбылась ее давняя мечта «взять девочку, похожую на Катеньку»! Только это не было уже главным. Материнское сердце ее становилось все больше и больше, вбирая в себя искалеченные судьбы брошенных детей. И так память об одной маленькой девочке поро­дила жалость ко многим детям, лишенным са­мого главного на свете – материнской любви

Потом семья увеличилась еще на двух деток, да так неожиданно! Дело в том, что женщины в селе, глядя на них, тоже стали детдомовских детей в свои семьи брать. И дело-то доброе, милосердное, да и государство приемным ро­дителям зарплату воспитателя приплачивало. А в деревне, где все хозяйства в округе разва­лились и работу не найдешь, это тоже сущес­твенно. Так вот, собралось несколько женщин в город, в Дом ребенка ехать, и мать покойной Катеньки с собой позвали, как знающего че­ловека, помочь им все оформить. Приходят в Дом ребенка, и предлагают им деток. Смотрят женщины, выбирают, а среди малышей де­вчушка одна лет трех выделяется жуткой ху­добой. Воспитатели просят: «Возьмите, очень хорошая девочка! И что ей, бедной, пережить пришлось! Ей домашний уют и любовь сейчас ох как нужны...»

Рассказали потихоньку ее историю. Год на­зад она сюда попала. Соседка по этажу позво­нила в «скорую»: мол, в соседней квартире ре­бенок очень кричал два дня подряд, а сейчас замолчал. На звонки в дверь никто не отвечает. Женщина там пьющая живет. Может, бросила ребенка одного и ушла.

Так оно и было. Приехали «скорая» и мили­ция, взломали дверь, а там – девочка малень­кая, страшно истощенная, уже без сознания лежит. Спасали ее прямо в «скорой», на пути в больницу. Целый год выхаживали. Но с болез­нями хроническими, видно, так и придется ей по жизни идти.

– И ведь не только у нас такие мамаши бы­вают, – шепнула одна санитарка. – Не слы­хали, как в Германии вполне благополучная и нормальная женщина двоих деток так же уморила? Оставила трехлетнего и двухлетнего одних в квартире, ушла на неделю из дома и – забыла о них! Когда ее судили, говорила, что у нее депрессия была... Что же на земле творится? Совсем люди человеческий образ потеряли.

А женщины слушают, охают-ахают, подда­кивают, а от девочки отворачиваются: к чему нам больной ребенок, с ним хлопот-то не обе­решься. Глядит мать: всех детей разобрали, а бедная девочка стоит сиротливо, никому не нужная. И это ее прямо по сердцу резануло. Не собиралась, а тут решилась: «Я ее беру!» При­везла дочку Валюшу домой, а дома рады новой сестренке, и муж не упрекнул, понял все.

А когда стала Валюшу в бане купать, и на­плакалась же! Девочка была как в докумен­тальных фильмах про Освенцим и Бухенвальд. Длинненькая, высоконькая, а весила всего двенадцать килограммов. Ничего! Откормили-отогрели Валюшу. Повеселела девочка, в садик ходит, скоро в школу пойдет.

Через год в семье братец Дениска появился. Вот как. Подумали отец с матерью: Валюша-то у них самая маленькая, старшие и средние дети вместе, а у нее в семье ровесников нету. Надо бы еще дочку взять. Сказано – сделано.

А в детском доме им вместо девочки мальчика вынесли. Горько-горько плачущего после сна.

– Что вы все дочку и дочку! А сыночка не хотите?

Взглянула мать в заплаканные глаза маль­чика и поняла:

– Хочу, конечно, хочу!

Да как же можно было отказаться от такого чудесного мальчугана! Вихрастого, синеглазо­го, зареванного... Даже стихотворение у нее ро­дилось вдруг, такое теплое и трогательное:

Дрожат слезинки на ресницах, Глаза – как две весенних лужи... Да как же так могло случиться, Что стал ты никому не нужен?

А ты мне ручки протянул
И так доверчиво прильнул,
С надеждой заглянув в глаза. Как будто «мама» мне сказал.

И слезки лились по щекам...
Да разве я тебя отдам?
Не плачь, сынок, не плачь, хороший, Я – мама. Я тебя не брошу!1

А родная Денискина мама тоже «забыла» о своем сыне. Положила его лечиться в больницу и не забрала. Малыш первое время так боялся, что и новая его мамочка куда-нибудь денется, пропадет, что буквально не отпускал ее от себя ни на шаг. Да и все они, дети, испытавшие предательство, этого боятся. Всех их приходится лечить любовью, долго и терпеливо.

...Наконец поднялась мать со стула, поцело­вала Катенькину фотографию и поставила на подоконник.

- Чего же это я сижу? Ночь на дворе, а сколько дел еще!

И пошла доглаживать белье, подготавли­вать детские вещи к школе и садику, дова­ривать суп и делать десятки других дел одно­временно, бесшумно двигаясь между кухней и спальней.

Отец спал. На столике в изголовье кровати горел ночник. Она с привычной нежностью и заботой глянула на него, выключила ночник и опустилась на колени, обращаясь к невидимо­му в темноте иконостасу, как вдруг в уснувшем доме раздалось отчаянное:

– Мама! Мама! Мама!

Кинулась в коридор – точно, это Дениска. Стоит возле детской, как маленькое белое при­видение в своей длинной ночной рубашке, и, расставив руки в стороны, не замолкая вопит: «Мама, мама!»

– Ну что ты, тише, тише, малыш! – обня­ла его мать, успокаивая. – Ты ребяток перебудишь...

И верно, вот выглянула из своей комнатки Нина, предлагая:

- Мам, давай я его к себе возьму, а ты по­спи...

Но Дениска лишь крепче прижался к ма­тери:

- Нет, я к маме хочу!

- Иди ложись, – махнула она рукой доче­ри. – Ничего, я с ним посплю, мне с ним креп­че спится.

И понесла малыша в спальню, тихонько пристроила на кровати возле стеночки. Где уж тут как положено молиться, помолилась лежа. И запела чуть слышно «Богородице Дево, ра­дуйся!», положив руку мальчику на лоб...

Все в доме стихло, и даже котенок уснул, свернувшись в одной из детских кроваток. Только свет ночной звезды, прорезавший на­конец небосвод, освещал портрет маленькой девочки с ясными глазами, стоявший на подо­коннике.

1 Стихотворение Л. Красновой.