Плохой Санта.

30.03.2018

#шухаревка

Эта новогодняя история началась в августе, когда в Шухаревку из соседней Березовки переехала учительница Маруся: тридцать лет, русые кудри, нежные глаза. Биография простая, как пряник, но далеко не такая сладкая. Педучилище, замужество, двое детей-погодков. Муж из бывших городских спился за пару лет, но Маруся терпела. Тем более, что дубасил он ее только по трезвянке, то есть, с точки зрения односельчан, вроде как за дело. Нажравшись же, валялся в ногах и хрипло клялся в вечной любви. Лет семь Маруся раскачивалась вслед за нехитрым жизненным циклом мужа, словно кобра за дудочкой факира, а потом в один день проснулась и пошла разводиться. С формулировкой «Допек, пьянь».

Пьянь протрезвела, подумала и выдвинула аргумент в духе олигархической моды последних лет:

- Уйдешь – отберу детей.

Нежная Маруся ответила симметрично. Взяла отцовскую берданку, уперла в мужнин лоб и спокойно сообщила:

- Попробуй. Мозги по сараю размажу.

Через неделю она стала свободной женщиной, а еще через месяц уехала из Березовки вместе с детьми, двумя чемоданами носильных вещей и собакой по имени Полкан. Тетка Ирина, бездетная и злющая, как скорпион, преставилась, когда не ждали, и завещала Марусе избенку на окраине Шухаревки.

Репутация на новом месте у Маруси сложилась не очень: развод с применением огнестрельного оружия и длинный язык покойной Тети Скорпиона сделали свое черное дело. Шухаревцы подумали и вынесли вердикт:

- Баба видная, но ну её.

А Димон пропал сразу. Он вообще был отчаянный. После армии остался на сверхсрочку, как вернулся, купил мотоцикл . Два года мурыжил первую шухаревскую красавицу Милку, а потом уехал в Москву на заработки. Чем он занимался в столице, толком никто не знал – говорили, охранял аэропорт «Шереметьево» от террористов.

Каждые два месяца Димон приезжал в Шухаревку, надевал кожаные перчатки с обрезанными пальцами и обнадеживающе ревел мотоциклом под окнами то одной, то другой барышни. А потом вдруг затих и начал активно интересоваться личной жизнью женщины, которую языкатая Милка, не утратившая надежды вернуть Димона в стойло, называла не иначе как «морщлявая разведенка». Как только выяснилось, что беспечный ездок втрескался в Марусю, шухаревские девы, до сих пор насмерть враждовавшие друг с другом, немедленно сбились в ополчение и заточили дреколье.

Столкнувшись у автолавки с неприкрытой враждебностью масс, Маруся пожала плечами. Но когда кто-то среди дня расколотил десять трехлитровых банок, насаженных для просушки на штакетник, у Маруси появились подозрения, что против нее ведется партизанская война. И она пошла к информатору.

- А чо ж, - подтвердил информатор, - ты как думала с молодыми крутить.

Таким образом информатор, она же Серафима Колотырева, она же Сима Косая, довела до сведения Маруси, что, по мнению шухаревского общества, тридцатилетняя разведенная женщина с двумя детьми и ее ровесник, но бездетный и девственно холостой - не пара, не пара, не пара.

- Тетя Сима, вы поддатая? – вежливо спросила Маруся. – Какие молодые? Какое крутить?

Столь наглое отрицание очевидного включило встроенный в Серафиму коротковолновой передатчик, и к вечеру вся Шухаревка знала, что Маруська, кошка драная, метит в дамки. Собралась, то есть, за Димона замуж. Той же ночью на заборе, который покойная Тетя Скорпион не красила лет тридцать, появилась зеленая надпись: «Манька шалава развиденая мотай откуда приехала».

А Маруся, надо сказать, понятия не имела о том, что Димон сражен страстью. Она и самого-то Димона знала постольку-поскольку. Поэтому сильно удивилась, когда он, в наглаженной рубашке и сверкающих армейских ботинках, появился в ее дворе и спросил, не надо ли чем помочь по хозяйству. Однако гнать не стала, и через десять минут Димон, оголившись до пояса, "чтобы не изгваздать камуфло», бодро красил забор.

Как на грех, именно в это время Милка с подругами возвращалась из леса – за грибами они ходили. Увидев мужчину своей мечты во вражеском дворе, да еще, боже ты мой, топлесс, она оскорбилась до глубины души. Но обложить коварного изменщика матом в присутствии учительницы значило потерять лицо и выставить себя неграмотной колхозницей. Поэтому Милка презрительно выпятила губу и сказала:

- Прям Гербекли Финн!

- Том Сойер, - негромко поправила Маруся. И Димон пообещал себе непременно прочитать «Остров сокровищ». Потом, после свадьбы.

Диверсии продолжались. Закрашенная Димоном рекомендация «мотать, откуда приехала», вскоре появилась снова. И тогда он, безошибочно определив в Милке главу шухаревской антанты, отправил к ней парламентера: мол, давай поговорим, как взрослые люди. На переговоры Милка явилась в новых джинсах и туфельках «на каблучку».

- Девки, вы совсем охренели? – презрев дипломатический протокол, бухнул Димон. – Чего к Марусе привязались?

От того, как бывший возлюбленный произнес имя соперницы, Милку передернуло. Все стало понятно и без скандала. Джинсы в обтягон, неразношенные босоножки, малиновая помада, двадцать два Милкиных годочка против Манькиных тридцати – все напрасно. Прощай, Димочка.

- Вы этот детский сад кончайте, добром прошу, - предупредил Димон. – У меня с Марусей серьезно.

Сердце Милки истекало кровью, но она, подобно умирающему индейскому вождю, нашла в себе силы выпустить во врага последнюю стрелу:

- Да больно ты ей нужен, придурок!

К началу зимы Димон начал думать, что Милка, пожалуй, была права. Маруся встречала его ласково, поила чаем, называла Митей. Но ночевал Димон по-прежнему дома.

- Ты к ней батрачить ходишь, - ворчала мать. – Картошку выкопал, огород вспахал, дров нарубил – и спасибо, Митя, иди домой Митя. Вся деревня смеется.

К Новому году ситуация накалилась настолько, что Димон всерьез подумывал придти к Марусе с кольцом в коробочке, бухнуться на одно колено и сделать предложение как в кино. Во время очередной московской шабашки он даже походил по ювелирным магазинам, но так и не решил, какое кольцо брать – с камнем, без камня, желтое золото, красное, белое… Потом вспомнил, что дома в шкатулке хранятся семь бабкиных золотых зубов, и решил сделать кольцо на заказ. Эксклюзивно, так сказать, для Маруси.

Предновогодняя Шухаревка встретила Димона новостями. У Серафимы взорвались все банки с огурцами, Милка собралась замуж за вдовца из райцентра, а к Марусе приезжал из Березовки бывший муж. Правда, побыл недолго, через полчаса его, пьяного в стельку, забрал наряд милиции. Он защищался, как лев, но два мента, разозленных тем, что пришлось пилить из райцентра ради семейных разборок, заковали льва в наручники и увезли в отделение. Говорят, пока его волокли в машину, он напирал на отцовские права и грозился вернуться, а Маруся стояла у калитки, и вроде бы в руках у нее опять было ружье.

- Проспится, явится, она и примет, - с видом пифии вещала мать. Ей страсть как хотелось, чтобы Маруська, ведьма такая, опять сошлась со своим муженьком и оставила в покое ее Димочку. – Бабе одной в деревне тяжело…

Сейчас или никогда, понял Димон. Достал из шкафа новую дубленку, сложил в пакет из московского супермаркета конфеты, бутылку «Абрау Дюрсо», плюшевых зайцев для детей и импортные духи для Маруси, и пошел бриться.

По выдвинутой челюсти и насупленным бровям мать поняла, что миссия провалена: приведет Димочка невестку, как пить-дать.

- Ну внуки пойдут, - успокоил ее разнеженный чекушкой отец.

- Да не захочет она ему рожать, у нее своих двое!

И тут Димон подумал, что дети – это, пожалуй, единственная струнка в Марусиной душе, за которую он еще не дергал. Картошку копал, землю пахал, дрова колол. Даже окна новые помогал ставить. А надо было с детьми поиграть! Показать Марусе, что из него не только муж, но и отец хоть куда.

Вызнав у матери, что Деда Мороза на школьной елке изображал Петька-Полстакана, Димон запрыгнул в отцовские валенки и помчался на другой конец деревни.

- Время полдвенадцатого! – злобно сообщила Петькина жена Галя. – А он вон, в лоскутья! Буду я тебе бороду искать, как же!

- А если я Петьку вытрезвлю? – коварно предложил Димон.

Следующие двадцать минут дети, свекры и двоюродная тетка из Тамбова наблюдали из окна, как глава семьи, методично окунаемый Димоном в сугроб, постепенно приходит в себя. В какой-то момент Петька смерил своего мучителя вполне осмысленным взором и спросил, почти не запинаясь:

- А ты, ..., чо тут делаешь? Чо, ..., в рыло хочешь?

Димон легко поднял страдальца за шиворот, отряхнул от снега и сдал на руки обрадованной жене. Та в обмен протянула Димону грязный белый мешок , на котором красовалась кривая надпись из блесток: «Подраки». Непонятное слово вышила на уроке труда Петкина восьмилетняя дочь.

- Куранты! – заорали дети.

- Петя, пусть Дима поднимет с нами бокалы, - предложила Галя.

- Оставайся, - смирилась мокрая и замерзшая жертва насильственного вытрезвления.

Прослушав бой кремлевских курантов и опрокинув стопку водки, Димон собрался уходить.

- А горячее? – возмутилась Галя. – Мясо под майонезом! Пюре!

- Ты меня не уважаешь! – подтвердил Петька.

На свободу Димон вырвался только в полвторого ночи. Несмотря на уговоры Петьки, ему удалось ограничиться мерзавчиком «Пшеничной» и бокалом сладкой бурды, которую нацедила ему двоюродная тетка из Тамбова. Выпил, лишь бы она отвязалась.

Дома он извлек из мешка свалявшуюся белую бороду, красный колпак с помпоном и гигантские рукавицы, похожие на лопаты. Засунул в мешок подарки и полез в шкаф за дубленкой.

- Вася в ней в клуб ушел, - злорадно сказала мать. Не забыть открутить младшенькому братцу башку, подумал Димон. Придется поздравлять любимую женщину в ватнике.

Дом любимой женщины тонул во мраке. Сначала Димон подумал, что Маруся ушла праздновать к соседям или, что еще хуже, уехала к родителям в Березовку. Или, что уж совсем паршиво, отмечает с бывшим мужем, потому что детям нужен отец. Но увидел, как в детской мерцает елочная гирлянда, и возрадовался: дома Маруся, иначе нипочем бы не оставила электричество! Просто спит. И дети спят.

Нормальному человеку могло бы показаться, что в этой ситуации у Димона есть два выхода: перенести вручение подарков на утро или разбудить людей, просто постучав в дверь. Но Димон всегда отличался тем, что мыслил небанально. Сладкое шампанское, «Пшеничная» и две рюмки самогона, которые он хлопнул вместе с отцом, взорвались в его голове гениальной идеей: тихонько пробраться в дом и положить подарки под елку.

- Они обалдеют! – сказал себе Димон.

Ответом ему было слабое ворчание Полкана. По уму-то, конечно, он бы должен был вылезти из конуры и обрехать чужака во весь голос, но Маруся готовила холодец, поэтому на ужин Полкан получил полведра жира и костей. И сейчас у него просто не было сил.

Димон прокрался к окну, ведущему в холодные сенцы. Его единственное Маруся не поменяла – денег не хватило. Просунув в щель лезвие перочинного ножа, Димон поддел шпингалеты, лихо, как американский морской котик, подтянулся на руках и оказался в доме. Стараясь не шуметь, подошел к двери в комнату, потянул на себя – и вспомнил, что сам не далее как два месяца назад врезал в эту дверь замок. Маруся говорила, ей так спокойнее.

Присев на старый, оставшийся от Тети Скорпиона сундук, Димон задумался. Попасть к елке он мог только одним способом – вынеся на хрен дверь. Но что-то подсказывало ему, что Маруся вряд ли оценит такой душевный порыв. Еще чего доброго пальнет из своего знаменитого ружья. И вместо свадьбы будут похороны.

Димон начал трезветь и мерзнуть. Идея с подарками под елкой вдруг показалась ему совсем дурацкой – каковой, собственно, и была. Он закрыл окно, взвалил на плечо мешок «Подраки» и собрался покинуть дом через дверь. Главное, чтобы никто в доме не услышал, как щелкнет замок.

И тут выяснилось, что никакого замка на двери нет. А есть древний засов, который ну никаким образом не закроется снаружи.

Димон оказался в западне. Уйти тем же путем, каким пришел – оставить открытым окно. Выйти цивилизованно – дверь нараспашку. Дом на отшибе, если что – помощи не докричишься. Не дай бог вломится какая шваль…

Яростно матерясь, Димон вернулся на сундук. Следующие полчаса он потратил с большой пользой. Во-первых, придумал, как объяснит Марусе свое присутствие в ее сенцах: шел по улице, увидел открытое окно и решил покараулить, мало ли чего. Во-вторых, нашел в кладовке топор и положил рядом с собой, опять же, мало ли чего. И в-третьих, напялил колпак, бороду и рукавицы – замерз очень.

А потом Димон заснул.

Ясным новогодним утром Маруся вышла в сени, чтобы достать из погреба банку варенья. Дети еще спали и не ведали, что через секунду проснутся от двух жутких воплей, прозвучавших почти одновременно.

В сенцах Маруся увидела сидящего на сундуке Деда Мороза со свесившейся на грудь головой. Она было подумала, что Дед Мороз мертвый, но из-под клочкастой бороды раздался вдруг могучий храп. Левой рукой Дед держал грязный мешок, а правая, в огромной красной рукавице, сжимала топор.

Услышав Марусин крик, Дед Мороз вскочил, уронил топор себе на ногу и взвыл:

- С Новым годом, Маруся!

Десять минут Димон убеждал Марусю, которая забаррикадировалась в комнатах, не вызывать ментов. Потом, когда идентификация была успешно пройдена, сидел за кухонным столом и вдохновенно врал про случайно открывшееся окно. И, наконец, не выдержав давления в виде поднятых марусиных бровей, раскололся - и про бороду, и про сюрприз, и про то, как открывал окно перочинным ножом.

- Какой же ты, Митя, - то ли восхитилась, то ли огорчилась Маруся. – Ты оладьи-то сметаной полей, чего ж всухомятку.

Дети дербанили «подраки», Маруся жарила пышные оладьи. Пахло елкой и новыми Марусиными духами. Во дворе брехал оклемавшийся Полкан.

- Я бы так всю жизнь прожил, - осторожно сообщил Димон.

Маруся убрала сковородку с огня, включила детям мультики и, глядя во влюбленные глаза Димона, произнесла речь. Суть ее сводилась к тому, что он, Митя, хороший парень, но про всю жизнь – это ерунда несусветная, и хорошо бы ему, Мите, перестать маяться дурью. А за духи спасибо, и за зайцев плюшевых. И за вырытую картошку.

Хорошо год начинается, подумал Димон. Отшили. Первый раз в жизни. Надо бы узнать, почему.

- Марусь, а чем я нехорош? Не пью, не курю, зарабатываю… Через неделю опять в Москву поеду, вернусь – тысяч двадцать привезу…

- Ты, Митя, городской стал, - грустно сказала Маруся. – А с городским я уже нажилась.

Вечером первого января Шухаревка доедала праздничные салаты и обсуждала новость: в новогоднюю ночь Димон все-таки добился от Маруси взаимности. Информационную бомбу взорвала Петькина жена Галя. По ее словам выходило, что вечером Димон срубил в лесу елку, нарядился Дедом Морозом и отправился к Марусе. Ну а как он от нее выходил наутро, вся деревня видела.

Как все было на самом деле, Димон рассказал только весной, на своей последней холостой пьянке. Маруся к тому времени была на четвертом месяце беременности.