Убить петуха.

30.03.2018

#шухаревка

Когда летние каникулы перевалили за экватор, матерь моя, устав наблюдать опухшее от скуки существо, с утра до ночи тупящее в видак с фильмами "про Ван Дамма", отправила меня в деревню, к тетке. В глушь. Не в Саратов, потому что тетка с семьей обитала в Шухаревке. Я, сказать честно, была рада сменить обстановку. Мне до смерти надоело уныло ошиваться по Поселку Городского Типа в компании худых пыльных котов, источающих крепкий аромат подвала. Друзья... ну окей, люди, которые были вынуждены считать меня другом на том основании, что у нас вроде как общий двор, разъехались по морям и бабушкам. А фильмов "про Ван Дамма" у меня было всего два, и оба я знала до последнего кадра.

Шухаревка манила таинственным Корытинским лесом, густой медленной рекой, запахом лошадей и двоюродной сестрой, которая в десять лет унаследовала от загудевшего по малолетке родственника титул "Научу Плохому".

Это довольно забавно, но в Шухаревке меня считали "городской". Я жила в блочной пятиэтажке, ходила в музыкальную школу и не умела доить корову, поэтому местные смотрели на меня с жалостью. Ребенком я с удовольствием давала принцессу и на потеху деревенской пацанве истошно визжала при виде червяка. Но четырнадцать лет - это возраст, когда хочется быть своей. В первый же день я вызвалась напоить телка, и этот гад, сверкая влажными очами, сжевал подол моего сарафана. Потом упустила свинью и с дикими воплями носилась за ней по огороду, размахивая хворостиной и пытаясь вернуть скотину в загон. На речке резвилась на мелкоте и врубилась башкой в тонкие мостки. А после обеда сорок минут просидела в погребе, поскольку не догадалась, что большой ржавый крюк прибит к творилу именно с целью недопущения таких ситуаций. Когда сестра Анька вызволила меня из земляного плена, я, лязгая зубами от холода, спросила:

- Ну что, я теперь деревенская? Своя?

- В доску, - подтвердила Анька. - Паутину с морды сними.

Несмотря на мою яркую гастроль, она все же решилась вывести меня в свет. Подобно Мелани Уилкс, открыто принимающей опозоренную Скарлетт, Анька была готова разделить со мной молчаливое презрение общества. К счастью, все прошло как нельзя лучше: новые лосины с люрексом, адский начес и стыренная у тетки губная помада придали мне необходимый в местном бомонде шик. Результатом неожиданной благосклонности жестоких Богов Полового Созревания явились два открытия. Первое: визгливый хохот над тупой шуткой производит на мальчиков эффект мощного афродизиака. Второе: чайная ложка, упавшая на пол, может разбудить полдеревни. Что, собственно, и произошло в три часа утра, когда мы с Анькой, осторожно крадясь в спальню, учуяли аромат пенок с вишневого варенья.

Репрессий, впрочем, не последовало. На мое счастье, тетка всегда считала меня несчастным дитем, замордованным роялью, французскими глаголами и прогрессирующей близорукостью. Для нее, не ждущей от детей ничего, кроме здоровья и хорошего аппетита, я была кем-то вроде жалкого недокормыша со скрипочкой и бархатным бантом на шее, который тоскливо взирает на мир из своего благовоспитанного гетто.

Утром я проснулась от того, что тетя трясет меня за плечо.

- А? Что? Телка поить? - вскочила я. - Корову подоить?

То ли из жалости ко мне, но скорее всего из сочувствия к корове тетя велела спать "сколько возьмется". Единственным поручением на день была лапша.

- Сварим, - пробубнила я и рухнула обратно в подушку.

- Анька знает, где чего, - сказала тетя. - Вам только бульон сварить и лапшу засыпать, я ее вчера еще натерла. Петуха найдете?

- Запросто, - лихо пообещала я и отрубилась.

Проснулись мы в полдень. Позавтракали, обсудили Игорька и причины его разрыва с жирной Катькой, смыли с физиономий остатки вчерашнего боевого раскраса - именно в таком порядке, да. И тут Анька говорит:

- Ребята на речку собираются. Давай по-быстрому все сделаем, и с ними.

- Нет, тетя велела лапшу сварить.

- Ой, ну чего там варить, это пятнадцать минут. Пошли, ща мухой все сварганим - и купаться.

На самом деле готовить мы умели. Ну не так чтобы прям молоховец, но простенький супчик - легко.

Достали кастрюлю, притащили из погреба картошку, лук, морковь для зажарки. На столе нашли уже нарезанную яичную лапшу, которую - и на этом я вынуждена настаивать - никто никогда не сумеет натереть так, как моя тетя.

- Чота мы забыли, - сказала Анька, когда в кастрюле забулькала вода.

- Петуха.

- Блин, - расстроилась Анька. - Этого урода варить часа полтора.

- Ну надо так надо, - и я полезла в холодильник за петухом.

Нашла сало, малосольные огурцы, литровую бутыль медицинского спирта с какими-то корками на дне, молоко и сметану. Нашла яйца, крем для лица "Хлорофилловый", три еще влажных шара домашнего масла и миску с творогом.

Петуха не нашла.

Анька оттолкнула меня от холодильника и со словами "Эх ты, слепошара" нырнула головой внутрь. Через десять минут мы вынуждены были признать: петух исчез.

- Может папаня его в погребе оставил? - предположила Анька.

В том, что эта версия несостоятельна, мы убедились сразу же, как только вышли во двор.

Петух по кличке Коконя, рыжий, горластый и склочный, как жена Петьки Полстакана, но значительно более мощный, стоял на собачьей будке и покачивал гребнем. Судя по тому, что овчарка Найда трусливо пряталась в будке, Коконя уже дал понять обитателям двора, что пребывает в дурном расположении духа.

- Тааак, - мрачно сказала Анька. - Папаня, значит, петуха не тово.

- Забыл, наверно.

- Да щас, забыл. Нажрался!

Тут необходимо сообщить, что Анькин отец и, соответственно, теткин супруг, раза три-четыре в год ударялся в запой. Ненадолго, дней на десять. Но искать его в эту декаду было делом дохлым. Что, разумеется, приводило тетку в бешенство, которое ввиду отсутствия виновника торжества грозило излиться на наши с Анькой головы. А это значит - прощай, ночные прогулки по деревне, здравствуй, огород.

Портить так прекрасно начавшуюся светскую жизнь категорически не хотелось. Лапшу следовало сварить даже ценой жизни петуха. Поэтому я осторожно спросила:

- Ань, а ты умеешь ощипывать птицу?

- Конечно.

- И разделать сможешь?

- Ну да. Это минутное дело.

- А ... это... убить его сможешь? - прошептала я.

Анька покосилась на Коконю. Он склонил голову набок и уставился на нее как Луи де Фюнес, каким его нарисовали в мультике "Ограбление по-французски".

- С ума сошла? Сама убивай!

Минут десять мы орали друг на друга под насмешливым взглядом Кокони. Анька наотрез отказывалась порешить петуха и не купилась даже на обещанные мною золотые горы в виде польских клипсов и кассет с записями группы "Фристайл". Уперлась, как баран.

- Ладно, - сдалась я. - А как вообще их ... ну это...

- Да башку ему оттяпать топором - и все дела.

Видимо желая подтолкнуть меня к активным действиям, Анька проворно притащила из дровяного сарая топор и вручила мне.

Коконя в это время занимался тем, что курощал собаку Найду, долбая ее клювом всякий раз, когда она высовывала голову из будки.

- Ань, а как рубить-то? Он же не дастся.

- Поймать надо.

Я сделала пару шагов в сторону собачьей будки. Петух заметил сверкнувшее на солнце лезвие топора и спрыгнул на землю.

- Засахасадиси спрасаваса, - прошептала Анька. - А я слесеваса.

- Это чего за суахили? - вылупилась я.

- Неса асариси, дусураса.

И тут я сообразила, что Анька говорит на нашем тайном детском языке, который получается, если к каждому слогу добавлять букву "с". Очевидно, она не хотела, чтобы петух нас понял.

- Асакружузасай!

- Да хорош дурью маяться! - вскипела я. - Он тебя не слышит!

- Почему это? У кур слепота бывает, а не глухота!

Пока мы препирались, Коконя взмыл на забор и издевательски заклокотал. Анька разозлилась и метко сшибла его яблочным огрызком. Следующие двадцать минут мы метались по двору, пытаясь зажать проклятого петуха в кольцо. Он лениво уворачивался, отбегал на пару метров и насмешливо зырил на нас.

Мы взмокли. Мы еле дышали. Мы забыли про речку и были готовы свернуть коконину шею голыми руками. Но поймать петуха мы не могли. И тут Аньку посетила идея:

- Давай выгоним его на улицу, там он попадет под машину - и все, амба.

Пару минут мы обсуждали технические детали, но потом вспомнили, что средняя плотность движения по главной шухаревской улице составляет примерно три автомобиля в день.

И тут мы заметили, что утомленный Коконя задремал. Не сговариваясь, мы начали красться к петуху. И когда до него оставалось меньше метра, из-за забора раздался громкий вопль:

- Теть Галь, а Сережа выйдет??

Мы с Анькой застыли, но поздно: Коконя открыл глаз. Медленно встал, оценил обстановку - и пошел прямо на меня. Целеустремленно, как римская пехота. От неожиданности я попятилась. Воспользовавшись паникой противника, петух оттеснил нас к крыльцу, издал боевой клич, захлопал крыльями и вонзил клюв прямо мне в руку.

Потом Анькин отец сказал, что услышал мой вой с другого конца деревни, где, как выяснилось впоследствии, он и не бухал вовсе, а помогал Валерке Колючему строить баню.

Совершив успешное нападение, великий тактик Коконя благоразумно отступил на прежние позиции. Пока Анька потрошила домашнюю аптечку в поисках йода и пластыря, он наблюдал за мной с холодным любопытством Александра Македонского.

- Да не ори ты, как будто он тебе руку откусил, - приговаривала Анька, обрабатывая йодом полуторасантиметровую царапину, впрочем, довольно глубокую.

Когда через двадцать минут Анькин отец пришел домой, Коконя уже взял нас в заложники. Мы сидели на перилах, а он вышагивал вдоль крыльца, высоко поднимая когтистые лапы, и кидался на нас всякий раз, когда мы делали излишне резкое на его взгляд движение.

- Это чо за коррида? - изумился Анькин отец и точным пинком отправил Коконю на противоположный конец двора.

- Это мы лапшу варили, - призналась Анька. - Из петуха.

- Лапша, я гляжу, бегает вовсю. Ладно, щас я его оприходую.

Мы не стали спрашивать, какого черта он не сделал этого раньше. Как завороженные, мы смотрели на сверкающее лезвие топора. Анькин отец неторопливо подошел к петуху, точным движением схватил его за лапы и приготовился шмякнуть головой о пенек, как вдруг Анька сорвалась с крыльца и заорала:

- Папа, не надо!

От неожиданности папа выронил и петуха, и топор.

- Лети, Коконя! - завопила я. - Чего стоишь, дурак!

Анька замахала руками, надеясь, что глупая птица взмоет в небо, улетит на тропические острова и проживет долгую счастливую жизнь в окружении разноцветных колибри.

Но петух не двинулся с места. Он стоял, вцепившись лапами в землю, и смотрел на своего палача печально и смело, как Карл Стюарт на эшафоте. Золотом переливались на солнце его рыжие перья. Коконя не собирался бежать от своей судьбы. Он всегда был королем двора, и умереть хотел, как король, а не как жалкий самец курицы.

Анькин отец посмотрел на нас, потом на петуха и топор.

- Девки, вы перегрелись, что ли? Идите на речку, окунитесь.

- Мы уйдем, а ты его убьешь, - догадалась проницательная Анька. - Нет уж, фигушки. Мы будем его караулить.

Отец покрутил пальцем у виска, выпил квасу и пошел обратно к Колючему, баню достраивать. А мы с Анькой вернулись на крыльцо и просидели до самого прихода тети.

- Лапшу сварили? - спросила она.

- Нет.

- Почему? Спали весь день? А теперь шалындать всю ночь?

- Нет.

Тетя посмотрела на нас с подозрением.

- Мы вообще можем никуда со двора не ходить, - сказала Анька. Я согласно закивала.

- Заболели? - встревожилась тетя. - Съели чего не то?

И тут нас прорвало. Шмыгая носами и даже не пытаясь сдержать слезы, мы хором прогундосили:

- Не убивай Коконю! Он умный, он храбрый, он красивый!

- Он меня в руку клюнул, - зачем-то добавила я. - И вообще, он невкусный.

Тетя молча пошла в недавно возведенную кирпичную пристройку и вернулась с ощипанной тушкой петуха. Не нашего Кокони, а какого-то чужого.

- Елки, - прошептала Анька, - как это я забыла про второй холодильник...

Вечером, надирая волосы и выщипывая брови рейсфедером, мы услышали, как тетя говорит соседке:

- Помаду у меня стащили, красятся, наряжаются, гулять собрались. А ведь дети, как есть дети. Из-за петуха сегодня плакали.

- Ваньке моему прошлый год девятнадцать было, осенью в армию, - сказала соседка. - А привезли вчера гусят месячных, второй день от них не отходит. Дети...

Через час, накрашенные и начесанные, мы сидели на бревнах у дома глухой бабы Нюры, единственной жительницы Шухаревки, которую не раздражал наш полночный гвалт. После нескольких тупых анекдотов Игорек вдруг предложил:

- А пошли к Ваньке Ильину, гусят посмотрим. Они маленькие такие хорошие... желтые, пушистые...

Компания на секунду притихла.

- Да городской нашей покажем, она небось и не видела ни разу гусят-то, - выкрутился Игорек.

- Да, да, пошли, посмотришь! - облегченно загалдели все.

И мы пошли смотреть гусят. Маленьких, желтых и пушистых.