41 subscriber

Сорян — это Чехов: как Коршуновас поставил «Чайку» в МХТ

Техно, прозвучавшее со сцены «сорян» и пронизывающее одиночество, когда все любят, но не тех. Насколько же актуальна чеховская «Чайка» в МХТ — аж пробирает до мурашек. Литовский режиссер Оскарас Коршуновас, с одной стороны, пользуется брехтовским приемом и не скрывает от зрителя, что происходящее на сцене — театральная постановка, с другой стороны, стирает границу между жизнью и пьесой.

Игорь Верник, Дарья Мороз, Евгений Сытый и Евгения Добровольская на поклонах
Игорь Верник, Дарья Мороз, Евгений Сытый и Евгения Добровольская на поклонах

Актриса Дарья Мороз, играющая Ирину Аркадину, бегает по сцене, смеется, заигрывает с залом и с другими актерами и даже пресловутую театральную речь про телефоны произносит сама. Только они в театре Коршуноваса могут оставаться включенными — первое удивление для закоренелого театрального зрителя. «Иммерсивный театр», — позже пошутит Мороз, заигрывая с аудиторией.

Чеховский материал настолько жизненен, настолько живуч, что в какой-то момент становится не по себе от того, насколько «иммерсивен» он в нашей жизни. Молодое поколение, которое носит траур по жизни, 20-летние мертвые внутри, юный писатель, который уже не кажется молодым и которого читатели принимают за старика… В подростковых пабликах часто пишут,  мол, деды воевали, матери в 20 лет рожали, и готовили, и по хозяйству, а мы… Плачем из-за очередного краша. Вспоминаю, как сама ходила в черном несколько лет подряд, потому что «тотал блэк — состояние души».

Актуальны до мурашек и все эти интеллигентские рассуждения: актрис, учителей — пусть даже провинциальных, как в «Чайке». Мол, а какая зарплата у нас, знаете?

От жизненного материала чеховских пьес в какой-то момент становится совсем плохо, потому что вот прошло 100 лет и мы все еще смеемся над шуткой про то, что у человека, проработавшего 28 лет в российской судебной системе, не может не быть грехов. Как будто и еще пара веков пройдет, а то чеховское болото так и не высохнет.

Безысходность отражается в глазах всех героев «Чайки», которые так хорошо видно через холодную камеру в МХТ: заплаканные, уставшие глаза Мороз, взгляд Заречной с надрывом Достоевского, морщины Сорина, лишившегося последней надежды, погасшие глаза Треплева. «Мне тяжелее, чем вам», — очень по-русски хочет сказать не только Медведенко, но и каждый из героев.

Все они — чайки. Только кто-то уже убит, кто-то уже трофей, а кому-то только предстоит занять эту роль. Коршуновас постепенно переодевает героев: не у всех же сразу траур по жизни. Как только Маша себя похоронит, Нина наденет траурное платье и станет до ужаса похожа на свою предшественницу. И, если уж мировая душа надела свой последний наряд, то чего ждать от остальных?

Герои уже не смеются над тем, в какую «запедню» они попали. Лишь только поднимают руки над головами, проходя процессией. И с каким облегчением опускают руки, убеждаясь, что стреляли не в них. «Главное, не слава, а умение терпеть», — в итоге становясь актрисой понимает Заречная.

К финалу светлый наряд Аркадиной будет резко бросаться в глаза. Все уже в черном, только она до последнего не сдается, идет против возраста, против природы и против своих чувств, но, похоже, чего-то терпением можно добиться. В этом мире не надо быть чайкой, надо быть актрисой, ее уже не подстрелят, но от этого не легче.

Отсюда нельзя уехать, выездных лошадей вам не дадут. Этой замерзшей статичности с холодной водой озера и черно-белыми пейзажами Коршуновас противопоставляет яркость шекспировских страстей: кажется, герои то и дело бросаются друг другу в объятья, рыдают на плече и дерутся. Черное сменяется красным, красное безвозвратно исчезает, как сорванный цветок.

В чеховском болоте кипят страсти поболе, чем у Богомолова в «Содержанках». Страстный, наполненный энергией, светом и музыкой театр новой формы сталкивается с традицией. Громкий смех гостей перебивает тревожная музыка. Герои боятся друг друга и даже подглядывают, подслушивают, правда, это им особо не помогает, ведь слышать друг друга они не хотят. А, может, мешает колдовское озеро? Где забрасываешь удочку для рыбы, а ловишь чайку. И где от возвышенного ощущения первой настоящей любви так легко сползти в пошлость и рутину чеховских героев.