1700 г гениальности

Раз уж пошла такая пьянка, и сегодня пятница. А по пятницам у меня была традиционная рубрика "гении тоже болеют" на телеграм. Не будем отступать от традиций.

Вы знали, что великий русский писатель Горький, на пару с трепетным автором детских стихов Чуковским распускали слухи, что Маяковский сифилитик? А нобелевский лауреат Бунин это же говорил о Блоке?
(спойлер: они врали (или нет))

14 апреля 1930 года в 10-16 утра городская станция «Скорой помощи» при институте Склифосовского на Сухаревской площади приняла телефонный вызов из дома 3/6 по Лубянскому проезду. Вскоре «вся Москва» узнала новость, которая многим показалась первоапрельской шуткой (14 апреля - 1-е по старому стилю). Так не вязалось самоубийство с образом «агитатора, горлана-главаря».

Самоубийство «первого певца революции» оказалось настолько скандальным, что по сравнению с этим меркли все его предыдущие выходки. В своём предсмертном письме Маяковский писал: «Лиля, люби меня» и «и, пожалуйста, не сплетничайте». Желания усопшего выполнять никто не собирался. Сплетни и разговоры множились, а ГПУ их собирало и систематизировало.

Практически сразу же появились слухи о том, что это не самоубийство. Подобные предположения только усилились, после обнародования в девяностых годах двадцатого века прежде засекреченных документов следственного дела.

Образ грубого и неотёсанного «горлана-главаря» был своеобразной маской, защитным панцирем, за которым скрывался удивительно ранимый, наивный, застенчивый и никогда не повзрослевший романтик.

В возрасте 12-ти лет будущий поэт лишился отца. Тот умер от заражения крови: укололся иглой, сшивая бумаги. Причина смерти оставила глубокий след в психике мальчика. Чистоплотность и мнительность Маяковского доходили до откровенного невроза. Он панически боялся любой инфекции. Малейшая царапина приводила его в состояние паники - нужно было срочно мазаться йодом. В его доме этажом ниже жил венеролог, и Маяковский боялся прикасаться к перилам лестницы, и всех знакомых предупреждал, чтоб они этого не делали. Всегда носил с собой собственное мыло, резиновый стакан, в путешествия неизменно брал раскладную резиновую ванну. Избегал общественного транспорта, за дверную ручку брался только через пиджачный карман или носовой платок. В кафе и ресторанах посуду держал в левой руке, чтобы пить с той стороны, к которой не прикасались чужие губы. Упражнение упрощалось тем, что Маяковский был левшой.

Вернее, он был амбидекстром (одинаково владел обеими руками), так как его в детстве, как и многих других, переучивали с левой руки на правую.

Эмоционально неуравновешенный и подверженный депрессиям, он неоднократно примерял на себя самоубийство не только в стихах, но и в жизни: «а сердце рвётся к выстрелу, а горло бредит бритвою».

А, собственно, при такой возлюбленной, как Лиличка, никак без депрессий. Самая её известная фраза за долгую-долгую жизнь: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи». В этом смысле она была его безусловной музой - страданиями обеспечивала в избытке.

Интимные отношения между поэтом и музой прекратились ещё в 1924-м, но они так и остались жить втроём в одной квартире: Лили, Осип и Владимир. Семейство Брик-Каган давно привыкло паразитировать на Маяковском. У Осипа к этому времени сложились длительные отношения с Женечкой Жемчужной (женой режиссёра Виталия Жемчужного), Лили меняет любовников, как перчатки; а Маяковскому подсовывает «удобных» (красивых и не очень умных) девушек, которыми ей так легко удавалось манипулировать.

Но с 1919 года за Маяковским остаётся крохотный кабинет, «комнатёнка-лодочка», в Лубянском проезде, 3/6. Кабинет поэта находился в обычной коммунальной квартире номер 12, при самом входе. Размеры его были более чем скромными. Когда-то, на заре юности, заглянув в комнатушку своей знакомой, Маяковский воскликнул: «Как вы здесь живёте? Она похожа на гроб. Если бы я здесь жил, я бы застрелился, - помолчал и добавил, - упал бы, и не поместился». Судьбе будет угодно выяснить, поместится ли.

Примерно с 1927 года начинается активная травля поэта. Маяковского не выпускают за границу, тиражи его публикаций урезаются, пьесы с треском проваливаются, выставка «20 лет работы» бойкотирована представителями партийной и государственной элиты и почти всеми писателями.

Ему становится всё сложнее парировать агрессивные выпады толпы на встречах со слушателями. Не хватает ни сил, ни выдержки отвечать юмором на хамство. На одной из встреч с рабочей молодежью к нему обратился юноша: «Маяковский, из истории известно, что все хорошие поэты скверно кончали: или их убивали, или они сами... Когда же вы застрелитесь?» Поэт вздрогнул и медленно ответил: «Если дураки будут часто спрашивать об этом, то лучше уж застрелиться...»

В томе Советской энциклопедии, вышедшем в январе 1930 года, утверждалось, что «бунт Маяковского, анархистический и индивидуалистический, мелкобуржуазный по существу» и что «после Октября Маяковскому чуждо мировоззрение пролетариата».

Артемий Халатов (глава Госиздата) приказал изъять приветствие Маяковского по случаю 20-летия его работы из журнала «Печать и революция». Обвинив редакцию в том, что она дерзнула назвать «попутчика» Маяковского великим революционным поэтом, он требовал сообщить имя того, кто сочинил это «возмутительное приветствие».

По свидетельству Михаила Светлова, Маяковский в конце жизни опасался ареста. На возражение молодого поэта, мол, как можно, Владимвладимыч, вы же первый певец революции! - Маяковский ответил: «это-то и страшно».

Лили пользовалась довольно любопытным расположением соответствующих органов - она писала сестре Эльзе: «мои письма никто не читает». Действительно, Осип в своё время служил в ВЧК. Более того, Лиличка сама имела удостоверение сотрудника ГПУ. Уж какие секретные задания она выполняла, остаётся только гадать. Пастернак говорил о квартире Бриков как об «отделении московской милиции». К этому времени, дом в Гендриковом переулке (адрес квартиры, где жил Маяковский с Бриками с 1926 года) буквально напичкан сотрудниками ГПУ. Среди них особенно выделяется так называемый специалист по надзору за интеллигенцией Яня Агранов, по совместительству ещё один любовник Лили.

Иллюстрацией к состоянию, в котором пребывал в то время Маяковский, является последний его сохранившийся рисунок от 6 января 1930 года. Рисовал он под общий разговор за игрой в карты, когда Лили стала требовать у него денег на заграницу.

18 февраля 1930 года Лили и Осип уехали в Европу. Но не оставили поэта одного без надзора. Помимо собаки Бульки и домработницы, компанию Маяковскому в Гендриковом переулке составляет агент ОГПУ Лев Эльберг по кличке «Сноб».

Маяковский поспешил сделать Норе Полонской (последнее его увлечение) предложение. Актриса в то время забеременела от него, но сделала аборт. Нежелание сохранить его ребёнка не могло не сказаться отрицательно на эмоциональном состоянии поэта.

В конце февраля 1930 года Маяковский заболел гриппом, после которого долго не мог оправиться. У такого ипохондрика, как Маяковский, самая безобидная простуда вызывала неадекватную реакцию: он пугался и впадал в депрессию.
А тут ещё и присоединились проблемы с голосом.

Начало 1930 года для Маяковского было на редкость напряжённым периодом и в профессиональном плане. Он был занят одновременно несколькими крупными проектами.

На фоне плохого самочувствия, переутомления и всё более усиливающейся травли у поэта развивается жесточайшая депрессия.

11 апреля Маяковский сорвал выступление, чего с ним прежде не случалось. Он был очень обязательным и пунктуальным. В связи с чем, 12-го, около полудня, устроитель его концертов Павел Ильич Лавут навестил его на квартире. Тот ещё был в постели, на стуле рядом лежал лист бумаги, на котором Маяковский что-то записывал. При появлении Лавута, Владимир Владимирович перевернул бумагу и сказался нездоровым, мол, не подходите близко, заразитесь. Не предсмертную ли записку писал поэт? Ведь она датируется именно 12 апреля.

В тот же день в телефонном разговоре с Норой он ссылается на некое письмо к правительству, в котором упомянул и её. Вечером на улице встретил Льва Гринкруга (давнего приятеля его и Бриков), который, отметив взвинченное состояние поэта, спросил: «Что у тебя такой вид, как будто тебе жизнь не в жизнь?» Криво улыбнувшись, тот ответил: «А может быть, мне действительно жизнь не в жизнь».

13 апреля вечером Маяковский был в гостях у Катаева. Они принадлежали к разным литературным кругам и редко общались, но Маяковский появился там в надежде встретить Полонскую. Художник Владимир Роскин удивился, когда Маяковский раскурил папиросу, ведь совсем недавно в стихотворении «Я счастлив» он объявлял, что бросил курить. Маяковский ответил, что ему курить можно.

Катаев и Олеша, увидев подавленное состояние Маяковского, стали жестоко над ним подшучивать. Обычно не дававший своим оппонентам спуску, в тот вечер поэт был «молчалив, мрачен, лишён остроумия». Когда жена Катаева забеспокоилась о том, что Маяковский, вышедший в раздражении из комнаты, долго не возвращается, Валентин Петрович ответил: «Что ты беспокоишься, Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются». Через четыре дня он будет запечатлён на памятном снимке Ильфа рядом с Булгаковым и Олешей во дворе Клуба писателей на похоронах поэта.

Расходиться гости стали только в половине третьего ночи. Потом ещё долго провожали друг друга. Маяковский с Норой условились встретиться утром, до её репетиции в театре, которая была назначена на 10:30. То есть, накануне смерти поэт был нетрезв и почти не спал.

А 14 апреля уже в 9:15 Маяковский позвонил Норе и сообщил, что приедет за ней на такси. Он везёт её в свой кабинет на Лубянке, где требует немедленно, сейчас же уйти от Яншина (мужа Полонской) и остаться с ним. Но Норе нужно на репетицию. Выйдя за дверь, она слышит выстрел.

Соседи по коммуналке сбегаются на звук, звонят в скорую. По словам одного из них, поэт был жив ещё примерно четыре минуты после выстрела. Скорая приехала через пять минут. Прибывшим медикам оставалось только констатировать смерть.

На месте происшествия ещё до милиции появились представители госбезопасности. Здание ОГПУ было напротив, да и прибывшие были не чужими в доме Бриков. Явился сам Яков Агранов со товарищи. К моменту прибытия милиции часть вещей поэта уже была опечатана. Осмотр места происшествия тоже, судя по протоколу, производился в их присутствии. Так как в нём упомянуто, что оружие взято ОГПУ.

Агранов приказал перевезти тело в Гендриков. Именно там было выполнено изъятие головного мозга поэта для Института мозга. Оказалось, что мозг его весил 1700 граммов (на 360 г больше, чем у Ленина).

В тот же день, всем газетным редакциям была разослана директива, согласно которой информация о смерти Маяковского могла распространяться только через телеграфное агентство РОСТА. Лишь ленинградская «Красная газета» успела опубликовать заметку до того, как постановление вступило в силу.

Новость о самоубийстве была обнародована в «Правде» 15 апреля, где сообщалось, что «самоубийству предшествовала длительная болезнь, после которой поэт не совсем поправился».

Фраза «длительная болезнь» способствовала раздуванию слухов о сифилисе, преследовавших Маяковского ещё с тех пор, когда их в 1918 году распространяли Горький и Чуковский. Ради пресечения слухов было принято решение о вскрытии тела. Оно было проведено в ночь с 16 на 17 апреля и показало, что домыслы беспочвенны.

Вы только вдумайтесь: вскрытие назначено только для того, чтобы опровергнуть или подтвердить наличие сифилиса у поэта. Пулю никто не собирался извлекать?

Но... протокол вскрытия не сохранился в связи (цитирую) «с аварией водопроводной сети в подвале лаборатории, где хранился архив».

Более того, кого-то так волновал вопрос наличия венерических заболеваний у Маяковского, что к делу была приобщена старая справка об отрицательной реакции Вассермана (на сифилис), которую поэт получил ещё в ноябре 1925 года, сдав анализ в Берлине.

Обращает на себя внимание допущенная (намеренно или нет?) опечатка в публикации предсмертного письма в «Правде»: в том месте, где Маяковский указывает членов семьи, между «Лиля» и «Брик» стоит запятая. Её нет в оригинале предсмертного письма. А эта запятая существенно меняет количество наследников.

В протоколе осмотра места происшествия зафиксированы «револьвер системы “маузер”» и «стреляная гильза от револьвера маузер указанного калибра». А в вещдоках числятся браунинг, пуля и гильза от браунинга. Так как протокола вскрытия у нас нет, мы доподлинно не знаем какая пуля была извлечена из тела. Или нарследователь Синёв оказался настолько некомпетентен, что не отличил гильзу от маузера от гильзы от браунинга? Ведь назвал же он пистолет системы «Маузер» револьвером.

В 1995 году было произведено исследование пистолета «Браунинг», а также пули и гильзы, приобщённых к делу. Из браунинга не производились выстрелы с момента последней чистки (что, собственно, ничего не доказывает). А вот пуля и гильза патрона «Браунинга» были выстрелены не из пистолета «Браунинг», а из пистолета «Маузер». А маузер, как мы помним, забрали сотрудники ОГПУ.

К слову сказать, Маяковский испытывал слабость к оружию. К делу подшиты пять разрешений на оружие, полученные им в разные годы. Среди которых числится как браунинг, так и маузер. Но маузер бесследно исчез ещё 14 апреля.

Такой важный вещдок, как рубашка, вообще был отдан на хранение Лили. Лишь в 1991 году была проведена судебно-баллистическая экспертиза рубашки, бывшей на поэте во время гибели. Которая свидетельствует, что выстрел произведён в упор, короткоствольным орудием с маломощным патроном. А следы крови на ткани характерны для забрызгивания с оружия, находящегося в правой руке во время падения.

Сергей Эйзенштейн утверждал, что даже стилистически предсмертное письмо поэта не его рук дело. Озадачивает также, что письмо написано карандашом. Ведь так почерк подделать легче. Но в 1991 году была проведена подчерковедческая экспертиза предсмертного письма Маяковского. Из неё следует, что «текст исследуемого письма от имени В. Маяковского выполнен самим В. Маяковским» в состоянии сильного возбуждения.

Вот и всё. Выводы? Их не будет. Поводов для самоубийства у поэта было предостаточно, нарушения и неточности в следственном деле наводят на мысль о сокрытии определённых улик и возможности убийства. Но есть и ещё один вариант - доведение до самоубийства, - который также нельзя списывать со счетов. Думаю, правды мы никогда не узнаем.

А завтра 14 апреля – день памяти того, кто «с сердцем ни разу до мая не дожили, а в прожитой жизни лишь сотый апрель есть».