90-ые, война и холм над дорогой

22.06.2018

- Манасыпов… стой… раз-два…

Первый раз услышал в девяносто восьмом, еще на Первомайке, идя в палатку после караула. Чем так полюбился Пете, сказать оказалось сложно. Возможно, Петя любил многих солдат части. Любил в том смысле, что дрочил. Так ожесточенно и бессмысленно, что перед ним явно готов был пасовать даже Дашко, а это еще тот упырь. Особенно в части – чем б солдат не занимался, лишь бы только зае…ся.

- Ну?

- Очумел?

Есть немного, если не сказать суровее и по-взрослому. Сейчас на дворе двухтысячный, Петя не только с Саратовского училища, верно, почти кэп. Да только и я уже не дух, только-только высравший мамины пирожки и мало чего понимающий. Да даже не пулеметчик, как тогда. Сейчас на мне все граники, приданные второму БОНу, на чьих ВОПах торчу уже неделю. А Петя главный тут, на крайнем к Беною, как рулил и в Автурах.

В общем, можно немного и побузотерить.

- Ладно… что?

- Да ты совсем офигел, боец, как посмотрю.

- Есть такое дело.

Петя хмурит свое лицо маленького негритенка, сопит широким плоским носом и… смеется.

- Ты видел холм?

Смотрю и не понимаю – смеется, что ли? Ну, холм, да… над дорогой, высокий, по бокам лохматый, смотрит на асфальт и речку обломанным каменным боком. И?

- Пошли, покажу. Охренел, как увидел.

Пошли, чего уж. Палыч, сидящий на зенитке, понимающе хмыкает и кивает: иди, мол, смотри, удивляйся и поражайся. Ляд с вами, золотые рыбки, иду и поражаюсь. Иду, уже иду, мать твою, туда еще лезть?!

Война въедается быстро. Моргнуть не успеешь, а она уже вокруг и захватила полностью. Если, конечно, ты сам хочешь ее и принимаешь, как живое, своенравное, опасное и нужное существо. И как работу. Тяжелую, опасную, до мозолей больную, до слез страшную, до крови обидную, но работу.

Взвод вживался в холм с окрестностями как бабушка в новую дачу. Пост у дороги, старые-добрые мешки, сетка с остатками камуфляжа, с бору по сосенке найденные старо-чужие броники поверх небольшой будки с навесом… И два автомобильных кресла, катающихся с пацанами уже полгода.

Палатки, все три, спрятаны дальше в зеленке, укрыты кустами и нарубленными большими ветками, затянуты помененной у десантуры сеткой. Кто-то колет дрова, на ночь, на обед, на ужин, на пост. Дрова мы колем с самого Дага, с его лета, никогда не бывавшего теплым ночью, колем-пилим-носим, конца-края нет.

Печка пыхтит, плюется соляркой для растопки. Старшина шевелит усами, курит и отсчитывает банки с килограммами. На ВОПы продукты возят отдельно, поваров назначают на месте, варят и кормят как родных. ВОП – это семья. Но и в ней не без урода, потому старшина и считает, шевеля усами. Смотрит на меня, скалится, машет рукой с синим татуированным якорьком. Его больше не пускают в море, семье надо есть-пить-спать, вот он и здесь. Помнит, как я палил по кроликам в первую ночь, да…

- Ну, чего?

Петя смеется. Кондраш, как всегда, улыбается сурово и сдержанно. Ну… Твою мать…

Холм изрыт изнутри какими-то огромными сусликами. Сусликами размерами с человека. Коридор, ходы в стороны, ячейки, погреб, отдельные комнатки-склады. Все сделано с умом, надежно, укреплено досками и плетенкой по стенам, пол выстелен и там точно есть даже дренаж.

- Ты иди посмотри, куда ячейки смотрят.

Петя ухмыляется, пряча внутри восхищение и едва уловимый страх.

Куда-куда… на дорогу, куда же еще. Вот прям на этот поворот, прямо где мы ехали совсем недавно, прямо…

- Круто.

- Да охренеть как.

Петя криво улыбается.

- Наши рыли.

- Наши?

Петя кивает. Говорит, слушаю… не верю.

Я не видел этого. Только слышал. Говорят, их, пятерых, нашли тут неподалеку. Но я не видел. Это только говорят.

Уходя… снова смотрю в ячейку, на этот самый поворот. Очень он удобный. Что с этой стороны, что с той, где речка. Очень удобный, чтобы пострелять по колонне на узком повороте. И наши тут катаются… постоянно.
90-ые, война и один в поле воин
90-ые, война и мангусты
90-ые, война и дружественный огонь