90-ые, война и Шомпол

- Откуда?

- Справа!

- Подсвети!

- А-а-а…

- Бля!

- С дерева бьет!

«Плетка» шарашит резко, звонко, хрен ошибешься, редко промахиваясь. Был бы там прицел лучше, перещелкал бы, падла, всех у палатки первой роты. Сука!

Выстрел! Еще выстрел! Плетка раздирает воздух, прижимая почти десяток человек, не давая добраться в кольцо. Кольцо траншей, ходов, ячеек, окруженных с двух сторон рыкающим жадным огнем, тянущимся к заставе.

Выстрел…

Из одежды на Шомполе оказались только трусы. Простые такие семейники, гражданские, не особо новые. Ладно, хоть обулся. Важнее было другое, «важнее» Шомпол нес в руках.

Он родился и вырос в Чапаевске, почти зёма, с одной, самарской, области. В сраные «святые» девяностые Чапаевск был хуже бразильских фавел, черного Гарлема прошлого века и всего Солнцевского района Мск. Точно вам говорю, так оно и есть.

На призыв старше, на голову выше, килограмм на семь-десять тяжелее. Эти семь-десять кг приходились на лютую ярость мускулов и сухожилий кикбоксера, не стеснявшегося пользоваться руками и ногами при любом случае. Помножьте кикера, выросшего в Чапаевске девяностых на духа-слона, четыре месяца бывшего в одиночестве среди взвода дембелей времен дедовщины… многое поймете сразу.

Шомпола боялись. Ненавидели. Желали всадить пять-сорок пять в затылок. Нассать в чай или борщ. Откоммуниздить ночью, как минимум, втроем-вчетвером. К концу первой командировки в Даг, в феврале девяносто девятого, мнение поменялось. К страху добавилось непререкаемое уважение.

Шомпол тянул караул вместе со всеми. Когда в декабре на посты, почти все посты нашей Первомайки, вышли только духи, ночами нас обвывали. Подползали с «той» стороны границы и с этой, от самого Первомайского, прятались в сухостое у канала Дзержинского и вдоль вала границы и… и выли. Каждую ночь, надрывая луженые глотки и наши трепетные юные души.

Шомпол выбирался на крышу центрального поста нашего кольца, выходившего почти на чеченский блокпост, и, дождавшись луны, выползающей из-за туч, выл в ответ. Один на всю заставу.

В январе мы тянули новую колючку вдоль траншей, раскидывая по ней пустые банки и туго крепили мясорубку плоско-бритвенной «егозы». Всему приходит конец, даже металлу. Одна растяжка не выдержала, тонко и мерзко взвизгнув. Шрам, от брови и до нижней челюсти, остался с Шомполом на всю жизнь.

Это он, скрипя ночью лестницей, наклав на приказы и прочее, забрался ко мне, на «кукушку», торчавшую своей будкой на самой верхотуре скелета коровника, где стояла застава. И принес письмо с давно ожидаемыми простыми словами про «прости, но мы с тобой разные и два года - это так долго».

Когда горело самарское УВД, Шомпол молчал и, отвернувшись, почему-то довольно блестел глазами. Никто не задавал вопросов, да и зачем? В армию люди уходят по разным причинам.

Во вторую командировку Шомпол выехал с новой ВУС. Их было два на весь первый взвод, по документам шедший как рота. Шомпол и Казах, два старших стрелка-пулеметчика.

Шомпол давно носил берцы или кроссы. Но выскочил в чьей-то кирзе. И семейниках. И «кирасе» на голое тело. С ПКМС-ом в руках. И срать он хотел на бьющую плетку СВД. Даже искал ее.

Шихнула осветилка, мертвенно забелив все вокруг, смешавшись с красными сестрами, то и дело взлетающими от КНП. Крохотная рядом с луной точка падала, становясь меньше и слабее. Но дело сделала. Нашла в листве кривого дерева у «красного» дома любителя попалить со снайперки. И показала его Шомполу, светлеющему семейниками.

Спящая смена, зажатая у палатки, успела встать в кольцо. Сразу же за Шомполом, оказавшимся первым.
90-ые, война и тульский Пряник