90-ые, война и тульский Пряник

Моросило знатно. С самого утра так и сыпало холодными частыми каплями вперемежку с редкими то ли градинами, то ли снегом... Хрен пойми-разбери, короче.
- Так... - металлически клацнуло за спиной. - Кто тут у нас? А! Ван-Гог!
Комдив наш, Чесноков... Оглобля под два метра, тощая, бровастая, с вывернутыми ноздрями, густо заросшими торчащим волосом. Топчется за спиной, грохочет матом и явно неспроста.
Так оно и вышло. Будучи Ван-Гогом, Пикассо, Рубенсом и Васнецовым, с приставкой "долбаный", попался ему на глаза первым. Вторым, вальяжно вывернув со стороны палатки первого БОНа, вкрячился Пряник. Почему именно вкрячился? А как еще с Чесноковым? Только так и не иначе. Именно так тогда и подумалось. И, в первый раз за все время службы в артиллерийско-зенитном дивизионе, ошибся.
- Ханин!
- Я!
- Головка... от кумулятивного снаряда! Ко мне!
И Пряник осознал простую вещь: вляпался по самое не балуй.
Сопя и хмуря брови, по обыкновению похаркивая почти в лицо, комдив отправил за брониками, стволами, БК и всем остальным. Даже, сука, за противогазами. И потом, обдав истинно белогвардейским презрением к солдатне, передал под командование молча стоящего старлея. А старлей... а тот служил при столовой. Полковой, само собой. Где-то на этом моменте стало ясно: если и попали, то не за просто так. Так и получилось.
Через полчаса мы с Пряником подпрыгивали в КамАЗе, несущемся из Аргуна в Гудермес. Старлей дымил "Парламентом", закинув охранению, нам с Пряником, пачку "Ростова". А впереди... впереди маячила задача класса "люкс": перевозка остатков продсклада. Понятно, могло выйти так себе - макароны, щи в банках и плесневелые коробки печенья для офицеров, но... но мало ли? Именно о "мало ли", судя по масляно улыбающемуся лицу, думал Пряник.
Почему, собственно, Пряник? Тоже мне, вопрос... Раз с Тулы, так Пряник.
Когда РМОшники закидывали мешки с коробками, мечта стала осязаемо прекрасной. Нам грузили сплошь кошерное: сгуху, тушняк, крупы, соки и круги сыра напополам с вязанками копченой колбасы. После недели в грязи у Аргуна, с одним сухпаем на троих в сутки и почему-то переставшими сайгачить тут да там дикими коровами, настоящая пещера с сокровищами Аладдина.
Остановку на городском рынке могла предсказать любая гадалка, даже слепоглухонемая. Так оно, само собой, и случилось. Старлей, вытянувшись сеттером, берущим тетерева, рванул в гущу народа, водила ковырялся в движке, а мы... а мы ждали.
- Тушенка есть?
То ли в СССР хорошо учили русскому, то ли многие кавказцы специально коверкают язык, но вопрос звучал чище, чем на родине в автохозяйстве.
- А то... - довольно протянул Пряник и, хозяйственно открыв уже готовую коробку, торжественно поставил на борт пузатую плоскую банку.
С ее этикетки, как сейчас помню коричнево-желтой, на истинно правоверного и исповедующего Ислам бородача в чистенькой дубленке, разве что не подмигивая, уставилась розовая хрюшка. Пряник, непонимающе проследив скрывшегося покупателя, начал открывать рот, когда из толпы штопором вывернулся старлей. Банку наш туляк уронил вниз и пнул под лавку. И полез за указанными тремя мешками гречки. В общем, вот так мы просрали какой-никакой, а навар. Но судьба меня вознаградила небывалым по накалу кулинарным шоу.
Видели когда-нибудь, как человек одновременно ест сыр, колбасу, сгущенку и запивает все яблочным соком? А я видел, м-да...
Через четыре месяца, у Беноя, мы с Адиком оказались у Пряника, застряв на три последних недели перед домом. Он радовался как родным, осатанев от компании духов, жарил нам оладьи и все надеялся, что срок с дури подписанного контракта скостят деньков на пятьдесят. И ошибся.
Когда "восьмерка", несущая нас внутри своей грохочущей утробы домой, навернула петлю над моим последним ВОПом, то, ей-ей, я увидел Пряника в последний раз. Грустно шастающего по верху траншей и косящегося в нашу сторону.
Хотя, может, мне и просто показалось.