«Кригскорреспондент»

«Известия» от 30 апреля 1943 года

Привелось мне увидеть на фронте редкую птицу — немецкого военного корреспондента.

Было это в деревне Телебеево. На закате хорошего летнего дня наши танки ворвались в неё с боем. Они мчались сквозь солнечную пыль и поливали по сторонам. Немцы отстреливались из блиндажей, устроенных посреди огородных грядок, либо из окон, забранных белыми занавесками, позади которых торчали темные стволы противотанковых пушек. Снаряды их бились о толстую броню наших славных «KB» и ничего не могли с ней сделать. Автоматчики, спрыгнув с танков, пробирались в деревню задами .

Немцы разбегались кто куда. Многие бросались в пруд и прятались с головой в воду. Бойцы, рассыпавшись по дворам, пронзали штыками навозные кучи. Оттуда выползали немцы — смрадные, дымящиеся, протирая залепленные глаза.

В суматохе боя из одного дома выбежал немец. За спиной у него висел ящик. Левая рука пониже плеча казалась окровавленной. Под каской блестели очки. Он встал посреди улицы и высоко задрал руки. Видя перед собой человека, сдающегося в плен, танки обегали немца, не трогая его. Так он стоял посреди грохочущего потока танков и помахивал белым флажком, наскоро сооруженным из пустых ножен от тесака и полотенца. При этом он широко разевал рот, видимо, изо всех сил кричал что-то. Но ничего не было слышно в адском шуме боя.

Скоро всё было кончено. Над Телебеевым взвился красный флаг. Боевое охранение пошло вперед. Остальные расположились на краткий отдых. Задымили уцелевшие трубы. Связисты потянули провода сквозь дворы. Где-то заиграла гармошка. Люди чистили оружие, мылись, другие пошли по деревне осматривать следы пребывания немцев. Мы вспомнили о фрице с белым флажком и пошли к нему. Низкое солнце сверкало на его очках и каске. У него было маленькое бледное лицо, тоненькие усики фата, он с тревогой смотрел на нас и старался выкроить на кислом своем лице любезную улыбку. То, что мы принимали за кровь на его руке оказалось красной повязкой. На ней была надпись печатными буквами.

Лейтенант Колесников из морской пехоты, низкорослый богатырь, прочел вслух:

— «Kriegskorrespondent».

— Да, да, господин офицер! — обрадованно и хрипло закричал фриц по-немецки, — я военный корреспондент!

И, не переводя дыханья, он выпалил:

— Согласно параграфу 24-му Гаагской конвенции 1907 года о законах и обычаях сухопутной войны между цивилизованными нациями я есть лицо неприкосновенное!

— О чём он толкует? — спросили в толпе.

Колесников перевел.

Кто-то невесело засмеялся.

— Законник…

Немец снял со спины ящик. В нем оказалась маленькая рация.

Потом, опасливо поглядывая на нас, он принялся вытаскивать из карманов свои документы. Их было много, этих пропусков, удостоверений, мандатов, справок на все случаи жизни. Наконец, как жемчужину этого архива, он извлек нечто в роде длинного свитка, украшенного печатями, и не без торжественности протянул его Колесникову. Это была всё та же знаменитая конвенция.

При этом немец не переставал говорить:

— Вы извините, я охрип, я всё кричал вашим солдатам, кто я. Я, знаете, никогда не приближаюсь к бою. Сегодня это вышло случайно. Здесь было так спокойно. Никто не думал, что вы на нас нападете. Вы сделали это совсем неожиданно.

— Да? — сказал Колесников, смотря на немца, с любопытством. — Может быть, это недопустимо по конвенции?

Немец не понял юмора.

— Нет, почему же, это допустимо, — поспешно сказал он со своей нелепой любезной гримасой.

— Идемте, — коротко приказал Колесников.

— Куда вы меня ведете? — закричал фриц. — Будьте так добры, я вам напоминаю, что согласно параграфу 24-му Гаагской конвенции 1907 года…

— Мы пришли, — сказал Колесников. Он втолкнул немца в сарай. Мы все вошли вслед за ними.

— Вы! Кригскорреспондент! Любитель законов и обычаев! — загремел Колесников своим мощным басом. — Смотрите на ваши немецкие законы и обычаи!

В сарае было полутемно. В воздухе плавал сладковатый тошнотворный запах смерти. Вскоре глаза наши привыкли к мраку, и мы увидели внизу на соломе людей. Ближе всех лежала обнаженная пожилая крестьянка. Она была покрыта неописуемыми ранами. Потом мы увидели тельце засеченной девочки, и нет слов изобразить силу страдания, запечатлевшегося на мертвом детском лице. Был здесь труп пленного бойца. Он лежал, раскинув беспалые руки. Орудие пыток, окровавленный немецкий тесак валялся рядом.

Немец не смел отвести глаз от трупов. Субтильное тело его трепетало. На лице застыла нелепая и отвратительная маска любезности, которую он забыл сдернуть. Мы, молча, смотрели перед собой. Слышно было тяжелое дыханье бойцов.

— Мать моя родная, — прошептал Колесников, — чем вы заплатите за всё это нам?.. Да вы не дрожите. Мы не немцы. Мы люди.

Немец со страхом посмотрел на моряка.

Мы вышли на улицу. Гармошка где-то за домами рассыпалась трелью и умолкла. Люди закусывали, рассевшись прямо на земле среди обломков зарядных ящиков, расстрелянных гильз, обугленного рванья, брошенных немецких писем и прочего сора войны. Горнист протрубил сбор. Бойцы побежали к танкам. Всё было желтым от низкого солнца, и в воздухе стояла золотая летняя пыль. Загудели моторы. Надо было отправляться дальше, вперед.

Кригскорреспондент вскарабкался в грузовик с немецкими пленными, которых отправляли в тыл. Он, видимо, оправился от страха, и на маленькое бледное лицо его вернулось природное выражение самодовольства. Он отыскал глазами могучую квадратную фигуру Колесникова и отвесил ему прелюбезный поклон. Колесников пробормотал сквозь зубы некое изречение, невоспроизводимое в печати, и пошел к своему танку.

А окончательно успокоившийся кригскорреспондент уселся в углу грузовика, посмотрел с некоторым превосходством на соседей, вынул из кармана аккуратный целлулоидовый конвертик и принялся бережно укладывать в него Гаагскую конвенцию 1907 года о законах и обычаях сухопутной войны, принятых между цивилизованными нациями.

Л. СЛАВИН.
ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ.