Рассказ №6 "Во всем виноват лук"

5 December 2018

Рассказ №6 "Во всем виноват лук"

Семен вырос в необычной семье. Конечно, если взглянуть на неё со стороны, то вы увидите ничем не примечательных людей, идущих в начале девяностых годов по центральному парку города. Внутри этого котла заварилось странное, порой страшно невкусное зелье из генетически связанных друг с другом ингредиентов. Вся страна состояла из таких малозаметных и часто мрачных людей.

Папа Пётр, глава семейства Морозовых, был чуть выше ростом всех остальных: жены и сына. На нем была одета старая поношенная кожаная куртка, синие сильно потертые в районе колен джинсы, кеды с оранжевой подошвой и бейсболка с пришитыми, достающимися изнутри основания головного убора «ушами». Весна на улице все-таки. Обычно он изнашивал вещи до дыр, шел в ближайших секонд-хэнд и покупал первые успешно примеренные штаны, рубашку, куртку и т.д., и т.п.

Пётр очень много работал, все деньги, заработанные «у станка», он приносил домой и клал в общую с женой копилку, откуда уже деньги улетали на различные нужны. Чаще бюджет тратился на оплату коммунальных услуг, продукты питания, одежду и различные необходимые сыну для обучения в школе вещи.

Несмотря на очевидную неопрятность и изношенность вещей, выглядел он всегда достаточно опрятно и статно. Прямая спина и почти армейский шаг. Если во время его пеших прогулок, кто-то рядом включил бы «Катюшу», то окружающие бы недоумевали и нашептывали друг другу текст, прикрывая рот ладонью: «А почему это мужчина марширует в марте? Какой-то ненормальный!».

Особую привлекательность ему придавали глубоко посаженные голубые глаза на фоне почти альбиносово-белой кожи. Из-под бейсболки торчали рыжие средней длины волосы. Что-то между Филиппом Киркоровым из 90-ых и Валерием Леонтьевым нулевых, но только рыжий. Ни одной рыжей звезды не могу вспомнить, может быть, есть кто-то перекрашенный, но мне это, к сожалению, не известно. Местами луковицы на голове Петра начинали отмирать, о чем он на тот момент еще не догадывался.

Петя был в юности довольно успешным фехтовальщиком, занимал призовые места на всероссийских соревнованиях. Соперники из других регионов уважительно называли его «Огненный укол» за яркий цвет волос.

После завершения спортивной карьеры он решил, что поступит на факультет физической культуры местного педагогического факультета, а после успешного или не очень его окончания он с дипломом в руках будет обивать пороги местных ДЮСШ.

Обучаясь в вузе, он познакомился на парах по «анатомии и физиологии человеческого тела» с человеческим телом, которое он тоже с удовольствием хотел бы изучить - со Снежаной.

Чуть ниже Петра ростом на полголовы в том самом центральном парке девяностых, о котором я упомянул выше, шла рядом его жена. Не сказать, чтобы роскошная леди, но вполне привлекательная. Вот только яркий макияж подчеркивал то, чего подчеркивать не стоило бы, но она художник, и она так видит. Причем это не красивый изъезженный вдоль и поперёк оборот, а чистейшей воды факт. Она видела мир по-особенному, любые трактовки происходящих в её жизни или в жизни других граждан событий, кроме своих, она не воспринимала совсем. Есть только одна правда, и она её точно знает. Если уж накрасила ярко-красной помадой губы, значит это великолепно.

Снежана всегда знала, чего хочет. Ей так казалось всегда, по крайней мере. Делала она что-либо, руководствуясь своим мнением, интуицией или инстинктами.

Снежана, как вы уже поняли, училась в свое время в том же вузе, что и Петр, но только на факультете технологии и дизайна. С детства она мечтала стать художником, но в художественное училище поступить не смогла, в день экзамена по рисунку ее работы были жестко раскритикованы известным местным мастером, который был еще и председателем приёмной комиссии и от которого в тот день сильно пахло перегаром.

Вполне может быть, что она попала под горячую во всех смыслах руку, но это уже не имело особого значения. Как и не имело значения то, что остальным принимающим экзамен людям работы девочки пришлись по вкусу. А вот на факультет ТиД она легко прошла. По недобору. На бюджет.

Вернёмся в парк, который мы пытаемся представить. Жена Петра выглядела гораздо ярке, чем мужа. Хотя ярких оттенков также было сложно найти в её наряде. Если и были яркие оттенки, то давно, пока не выцвели и не выстирались.

Светло-коричневый плащ в пол, торчащая из-под его нижнего края платформа черных ботинок с бантиками, водолазка темно-зеленая – всё это она надевала только по праздникам и до замужества. А в этот день, который мы, воображая, визуализируем, Снежана напялила джинсовый комбинезон и синюю болоньевую куртку с дыркой на груди, которая появилась случайно: ей помог образоваться неостывший пепел сигареты Петра несколько месяцев назад до этой прогулки. Волосы блондинки родом из районного центра развивались по ветру, а на остром затылке еле удерживал равновесие бирюзовый беретик как единственная деталь всё еще связывающая её с мечтой о карьере художницы.

Снежена и Петр очень были похожи друг на друга. Оба были созданы главным художником, кто-то его называет природой, в одной примерно цветовой гамме. Всё было бело-рыже-голубое. Только лицо юной, на тот момент, матери было сплошь усыпано веснушками, а кожные покровы её тела содержали чуть больше меланина, чем в эпидермисе Петра. Поэтому при хорошем освещении они разнились разве что на 2-3 оттенка коричневого.

На пару по анатомии и физиологии, которую по странному совпадению, а скорее всего по ошибке диспетчера расписаний, посетили сразу две учебных группы. Справиться с такой толпой преподаватель, которому было уже под шестьдесят не смог, поэтому анатомия стала полутора часами безделья, изменившими жизни Петра и Снежаны полностью и навсегда.

Их роман не сказать, чтобы был слишком бурный. Она жила с тремя девочками в комнате общежития на одном конце города, а он с мамой и папой, пожилыми уже к тому времени учителями физики и математики соответственно, в двушке на другом конце. Долгие минуты и часы, потраченные на преодоление расстояний между друг другом, придавали романтизма, пикантности и дикой усталости их встречам. Часто они просто сидели в парке рядом с общежитием, она показывала ему свои рисунки, он удивлялся и охал, повторяя каждый раз, что «я и круг-то нарисую треугольником». Но почему-то даже в десятый и пятидесятый раз после этой шутки она смеялась будто бы даже громче, чем в первый раз, приговаривая ухмылисто: «Петя, ты такой смешной, с тобою так хорошо».

Петя знал, что его семья, а точнее мама и папа, сдают квартиру бабушки, которая умерла около пяти лет назад к тому времени. Они никогда не скрывали от него, что после того, как он женится, то квартиру постояльцы сразу же освободят, а он смело сможет туда заехать со своей семьей. Мама Петра мечтала нянчить внуков, а Папа просто хотел, чтобы этот «взрослый лоб» наконец-то съехал из родительской квартиры.

Знала эту историю с квартирой бабушки и Снежана, которая старалась смеяться выразительней над каждой шуткой Петра, даже самой глупой и несмешной.

Естественное желание овладеть собственной женщиной, с которой фехтовальщик Петр проводил огромную уже на тот момент часть своей жизни, все больше давало о себе знать. Иногда в него вселялся зверь, который выпускал когти, скалился на добычу, но та напоминала ему о своей непогрешимой невинности и консервативном воспитании, которое дала ей жизнь в области.

В какой-то момент, через год после знакомства, Петя не вытерпел, продал старый стоявший без дела в отцовском гараже мотороллер, с его разрешения конечно, и купил на вырученные деньги кольца. Ничего романтичней, чем сделать предложение Снежане в той самой аудитории, где они познакомились, он не смог придумать, но главное сам факт.

Расписались, поженились, конфуз…

С первой брачной ночью, с самым важным ее моментом, Снежана тянула долго, как могла. Они, конечно, уединились в той самой квартире бабушки, которую уже освободили, однако Снежена вела себя, как загнанная в пещеру циклопа овечка. После долгих уговоров циклоп сдался и просто лег спать, сняв дорогой костюм, купленный к свадьбе и пролежавший потом без дела много лет. Лишь через много лет его случайно выкинула на помойку мать Петра, разбиравшая вещи на чердаке, где костюм припрятал Пётр. Он считал, что впереди будет много ярких событий, и костюм с пиджачком на четыре пуговицы ему еще пригодится.

Снежана в ту первую ночь легла рядом прямо в свадебном платье, доставшимся по наследству от матери. Как вы могли уже понять, Петр слепо верил всему, что говорит жена. Он её дико любил, она же в целом думала, что любит его, но часто просто недоговаривала некоторые слова, останавливаясь на полуслове.

Ходили слухи, её соседки те еще информаторы, что никакой невинной девочкой она не была, к ней в гости часто захаживал один ухажер с её же факультета, который в последствии стал модным дизайнером одежды, но во время учебы он был просто Борюсик с Филиппово.

Рано или поздно пришлось бы сделать то, ради чего весь процесс становления семьи был так ускорен. Коварный план Снежаны заключался в том, чтобы подсчитать месячные и, наконец, подарить своему уже мужу ночь любви, о которой он так давно грезит. Петр бы все равно ничего не понял, а доказательства на простыне и так появятся. И вот это свершилось. Отсутствие сложностей Снежана объяснила тем, что в юности она не только занималась изобразительным искусством, но и много времени уделяла растяжке и гимнастическим упражнениям. План сработал, Петр счастлив, Снежана рада, семье быть.

Через год на свет появился Семён, который в нашем с Вами воображаемом парке идёт третьим и держит за руку мать. В тот холодный мартовский день Семёну исполнилось всего девять.

От мамы мальчику досталось почти всё, как казалось многим: белые волосы, веснушки и кожа, чуть темнее, чем у мамы. Эволюционировал. В то время в целом, кто не эволюционировал, тот жил не так хорошо, как мечтал.

Необычность семьи Морозовым заключалась в том, что уживались в ней три абсолютно разных человека: тренирующий молодых спортсменов меланхоличный отец, вкалывающая в ателье на состоятельную однокурсницу-соседку по комнате импульсивная мать и предоставленный самому себе и своим фантазиям маленький девятилетний интроверт Семён.

Большую часть времени с ним проводили на тот момент ещё живые дедушка и бабушка по папиной линии. Очень часто он был свидетелем спора: какая из наук, физика или математика, является царицей. Он мало что понимал тогда в этом, но наблюдать без смеха за этим было нельзя.

К родителям мамы маленького Семена отправляли только летом на пару недель. Там он бегал по картофельным полям, ел ягоды, пил свежее молоко и игрался с собаками и кошками во дворе дома. В принципе компания дедушек, бабушек, собак и кошек его устраивала, но случались ситуации, когда на некоторые вопросы он хотел бы получить ответы именно от мамы и папы, которые обращали на него особенное внимание только в один день за весь год – в день его рождения.

Родился он в начале марта, рыбы по гороскопу. Именно этот день мы выбрали, когда решили представить эту семью в парке. Это день его десятилетия. Разменял первый десяток. Сейчас любой увидевший бы эту семейку на улице назвал их хипстерами. Тогда же это была среднестатистическая, постоянно занятая добыванием денег семья трудяг, решившая в день рождения сына прогуляться по главному парку города, держа за руку любимое чадо и список людей в уме, кому долги еще не отданы.

К сожалению время, история и политические решение вносят существенные изменения в жизни людей, пытающихся строить свое счастье. Не так оказалась радужна карьера тренера, не так просто работа швеи, красный диплом помогал мало. Это была середина девяностых, такое было время, другого мы не знаем. Ведь так? Или не так?

Чем старше становился Семен, тем более очевидны стали некоторые вещи. За 2 года, когда Семёну было двенадцать и тринадцать лет соответственно, его семье пришлось похоронить и бабушек, и дедушек, которых он так сильно любил. Так он понял и впервые осознал, что людям свойственно умирать, и этот факт оказал сильное влияние и впечатление на него укрепляющееся Я. К гробам его не подпускали, и он для себя придумал историю, что бабушки и дедушки уехали далеко, где много денег, чтобы потом пригласить всех к себе в гости, но пока не дают о себе знать, чтобы, как говорил дед, не сглазить.

Дом в деревне продали, чтобы закрыть часть долгов. Ездить было больше некуда. Чем старше он становился, тем больше открывались его глаза на так называемую правду жизни.

Так, например, к четырнадцати годам он понял, что котят не раздают, а просто отдают сразу в коробке соседке, которая «знает, что с ними сделать». К пятнадцати годам он стал догадываться, что и его особо никто не любит и не любил, кроме бабушек и дедушек, которых уже нет рядом, и кошки, которую они забрали из деревни с собой.

В шестнадцать он понял, что любить его больше совсем некому, он остался один: кошка ушла. В семнадцать он не мог понять, почему и за что он всё-таки любит этих двух совсем незнакомых ему сожителей, которые ходят почему-то на родительские собрания. Почему ему так хочется, чтобы они подходили к нему чаще, интересовались проблемами, помогали искать ответы на вопросы?

Учился он почти на «отлично», уроки деда с бабушкой даром не прошли. Но даже сидя дома, готовясь к вступительным экзаменам в политехнический университет, он стал чувствовать в минуты напряжения и усталости невыносимую и немую обиду. Когда отец заходил домой, Семёну казалось, будто холодный воздух с улицы пронзал его, словно тысячи шпаг, донося по воздуху из коридора в комнату приветственные слова отца: «Живой там еще?».

Пытаясь шутить, Семен отвечал каждый раз одинаково: «Судя по количеству родимых пятен на моем теле, скоро обнаружат рак, потерпи чуть-чуть!». Отец, как правило, негромко смеялся, чтобы сын не услышал, шел к холодильнику, разогревал вчерашнюю еду и садился перед телевизором смотреть всё, что смотрится.

Снежана приходила домой поздно, с Петром они практически не общались, в основном решали какие-то бытовые дела по дому. Иногда она заваливалась в дом уже после того, как Семён ложился спать. Именно в такие поздние приходы от нее часто пахло алкоголем, но папа говорил сыну, что это его «одеколон так шмонит на весь коридор», а мама не пьяная, она переработала и устала, поэтом сразу уползла спать.

Когда она приходила по стандартному графику, то дома, перекусив остатками наготовленного, Снежана уже ближе к 21:00 начинала стряпать завтраки, обеды и ужины на следующий день. Читала по 5-10 страниц женских романов в день. Прочитанные страницы за собой она просто молча вырывала, выкидывала пачкой в мусорку, после чего ложилась спать, и так по кругу. Стоит заметить, что, дочитывая очередное произведение, каждый раз она рыдала, спокойно уходила с коркой от книжки на кухню и ритмично стучала ножом о разделывательную доску. С утра Семён находил на плите сковороду с огромным количеством жарено-вареного лука. «Для супа приготовила», - говорила уверенно она, застегивая пуговицы на комбинезоне, но супа никакого не было.

Семен поступил на бюджет политехнического университета в соседний регион собственными силами. Мать узнала об этом только через 5 дней после зачисления. Папа же откуда-то узнал и поинтересовался о деталях. Он был очевидно рад за сына, хоть и не показывал этого. Быть может, второй раз в жизни Семен почувствовал себя нужным ни бабушке, ни дедушке, а родному отцу.

Петр в момент этого разговора с сыном о дальнейшем переезде в большой город резко замолчал, задергался из стороны в сторону, ушел на кухню, порылся, погремел там в своих чемоданчиках с инструментами, вбежал обратно к сыну в комнату в одних трениках, как был, и с улыбкой на уже морщинистом постаревшем лице сказал: «Вот это тебе. Сколько уж нашабашил, тут довольно много, потратишь, как тебе надо. Что я зря вкалывал, как вол? Бери-бери. Всё-таки новый город. Ты пацан умный, всё у тебя получится. И это, звони, если что».

Когда узнала Снежана, она улыбнулась, помолчала, кивнула головой, сжала губы, будто задумывая какую-то подлость, и выговорилась в стену: «Удивительно! Значит в тех». Смысла сказанного Семен тогда не понял, да и не особо уже хотел, впереди его ждал новый этап жизни.

В марте следующего года ему исполнилось восемнадцать. Первый курс. Инженерный факультет. И это был первый день рождения, в котором не было ни отца, ни матери, ни бабушек, ни дедушек, ни кошки, ни городского парка, по которому они прогуливались в этот день каждый год. Праздник он решил особо не отмечать, даже не сказал никому, но ближе к полуночи он вспомнил, что папа просил иногда звонить. Семен решил, что сегодня хороший повод напомнить о себе.

Семен набрал номер и позвонил домой, дрожащим пальцем набирая номер на сотовом телефоне, который он одолжил у более обеспеченного товарища. К трубке долго никто не подходил. За пару миллисекунд до того, как Семен собирался нажать красную кнопку, на другой стороне провода мужской голос произнес:

- Старший оперуполномоченный по Октябрьскому РОВД Золотарев Валерий Аркадьевич, кто звонит? Ах, да. Здравствуйте»

- Эээ. Я Семен Морозов, а можно папу? - проговорил медленно, растягивая буквы, и робко Артём

- Ах, ясно, эм, так. К сожалению, Семен Петрович, папу не можно, папу мы забираем с собой, а вам советую приехать домой, по месту рождения, - строго и в одном темпе, как по заученному тексту, выговорился милиционер.

- А что случилось-то, я в другом городе сейчас учусь, я не могу так быстро приехать, - заметно нервничая, сжевывая буквы, бегло говорил Семен.

- Поверьте, Семен Петрович, вам придется, так или иначе. Ваш отец, простите, что приходится говорить, является главным подозреваемым в деле об убийстве вашей матери Морозовой Снежаны Никаноровны. Её тело было найдено на кухне. Убита она была ножом, которым, похоже, нарезала в это время лук. Пока конкретики мало. Так что, давайте-ка приезжайте, дел и хлопот у вас достаточно. Сожалею об утрате.

Семен молчал. Молчал и милиционер, он ничего не говорил, как бы ожидая, что скажет парень в ответ. Семен всё-таки решил спросить:

- И книжка, наверное, роман женский, где-то рядом валяется?

- Эм, ну да, только корочки, а что, это может иметь какое-то отношение к делу?

- Да нет, просто, читать очень любила.

- И?

- Ну, а завтра бы был суп!

Семён положил трубку, в закрытой изнутри комнате общежития стало холодно, как в тот самый морозный день марта, когда ему исполнилось только 10 лет. Тот самый день, который мы старались представить и реконструировать так долго.

Мысли били по вискам изнутри черепной коробки, всё тело колотило со страшной силой, недоумевающие соседи по комнате занимались своими делами, изредка поглядывая на сходившего постепенно с ума Семена. Багровые реки затопили лицо, оно начинало опухать, как после укуса пчелы, жилы на руках и висках набухли, руки вцепились в рубашку в районе груди, которую когда-то носил отец, и поднимались выше.

Сначала он заревел, растирая ладонями налившиеся кровью глаза, потом закричал, скулил, как подстреленный волк, что-то невнятно произносил, но что именно, соседи не могли разобрать. Через пару таких повторений и беспорядочных хождений по комнате, вытянутой горизонтально, стали понятны его слова, которые он стал выкрикивать чуть громче, уже обращаясь к конкретным людям, поочередно в каждому: «Дайте мне лук и чертов нож».

Семен сел на стул возле окна, посмотрел куда-то в пустоту, соскочил, швырнул на кровать сотовый телефон друга, который до сих пор держал в руках. Ладони так сильно вспотели, что у телефона даже отпотел дисплей. Семен заревел еще громче, не сдерживая плотно прижатыми губами звук, теперь уже, словно умирающий олень. Он выбежал из комнаты на кухню, захватив с собой головку лука из кухонного шкафа и тупой общажный нож, любезно предоставленным лучших другом, жившим с ним в одной комнате.

На кухне никого не было, была ночь. Он начал истерично бить тупым лезвием ножа по луковице ритмично, снова и снова, сильнее с каждым разом, пока не превратил головку овоща в подобие супа-пюре на столе общего кухонного стола.

Когда, наконец, сил кричать, бить стол и плакать не осталось, он резким движением двух рук, задыхаясь от рёва, смахнул всё со стола по разные стороны, упал в проем между стоявшей рядом электрической плитой и мусорным баком прямо на разбросанный только что лук.

Семён лежал и плакал, на кухне пахло луком. Мартовский проветривающий после чей-то неудачной готовки кухню воздух пронзал его тело, как сотни шпаг, как когда-то давно.

В голове чей-то знакомый, отдаляющийся и вибрирующий в пустоте сознания голос повторял: «Значит в тех…Значит в тех…»

Прошло немало времени, достаточно для того, чтобы продолжить жить. Семён пришел с лекций домой уставший, сложно было найти мотивацию что-то делать по дому после затянувшегося, пусть и продуктивного рабочего дня. Многое сделано, многое еще предстоит сделать, но этот воскресный вечер он решил посвятить незаконченные делам, которые по разным причинам он постоянно переносил на «завтра».

Он вскипятил чайник, налил себе крепкого кофе, сел за рабочий, слегка не прибранный стол, положил рядом старый блокнот с записями, сделанными кривым почерком технаря. Скрестив пальцы и уткнувшись подбородком в получившийся комок, он взглянул в фиолетовый отблеск заката, сделал глубокий вдох и начал писать.

В помещении царила тишина, лишь виртуальный помощник телефона периодически напоминал уведомлениями о запланированных делах и встречах, которые он перенес одним нажатием кнопки на другой день.

Семен убедился, что никто на него не в обиде за перенос назначенных встреч, отправил каждому извинения. После чего он отключил звук и вибрацию на всех устройствах, закрыл занавески одной командой в приложении на смартфоне, включил висевшую над рабочим столом лампу, фоном включил радиостанцию Chillout FM и:

[sem_eMind]: «Здравствуй, папа. Абсолютно не знаю, с чего начать, не знаю даже: ответишь ли ты на мое письмо, но очень на это надеюсь. Я долго готовился и вот наконец-то решил сесть за стол и что-то тебе накидать. Не думаю, что у меня получится написать красиво, я этого никогда не умел, да и не думаю, что тебе это очень-то и нужно.

Ты как вообще? Как себя чувствуешь? И чувствуешь ли себя? Всё ли у тебя хорошо, если это корректно спрашивать? Может что-то нужно? Должен вообще быть в здравии, если мне не наврали. Я делал запрос о твоем «состоянии», в ответ получил ответ, что ты стабилен, что меня, конечно, радует. Обычно, наверное, люди пишут больше тексты, но что еще спросить не знаю, пока это самое главное. По моим расчетам ответ должен прийти быстро, буду ждать! В качестве адресата укажи Семен Петрович Морозов.»

[fthr_final_build]: «Семен, привет. Ощущение, будто я ждал твое письмо много лет. Ощущаю себя достаточно неплохо. Знаешь, даже будто открылось второе дыхание чтоли. Рад, что ты написал, думал уже никогда не увидеть от тебя весточки. Что ж ты томил, где ты сейчас, я ведь даже не знаю. Пытался связаться с тобой по старым адресам, а мне говорят, что таких адресов и не существовало никогда. Странная история. Адресата укажу, как ты и просил. Ты прямо, как Дед Мороз, а нет – Дед Морозов. Пытаюсь шутить, не очень пока получается. Ты не думай обо мне плохо, не гневись…Я…Рад я тебе, сын.
Вот тоже прогресс до чего дошел: напишешь ФИО, а письмо и доходит куда надо. Я никогда не был многословен, сын, и мы мало с тобой вообще болтали вот так просто, но я рад, что у тебя все с обучением хорошо, ты молодец.»

Когда Семен получил ответ от папы, первое, что он сделал, улыбнулся и рассёк сумеречную домашнюю тишину комнаты коротким «Ура!». Улыбка еще пять минус висела на его заросшем длиннющей бородой лице. Он схватил себя обеими руками за голову, кому-то позвонил, сказал, что письмо пришло, кинул трубку обратно на стол и принялся набирать следующий текст, медленно подбирая каждое слово.

[art_eMind]: «Папа, хорошо, что ты ответил, это очень и очень круто. Мы так давно с тобой не общались, лет с четырнадцати. Как видишь, шутить я тоже не умею. Да, если уж на чистоту, мы особо никогда не общались вот так вот, один на один. А тут у нас наконец-то появилась возможность. Мда… Мне многое нужно узнать у тебя и спросить. Кстати, деньги... Помнишь ты отдал мне свои накопления, я потратил их на покупку дорогущего по тем ценам ноутбука, который сослужил мне хорошую службу в итоге. Господи, это невероятно, я так рад, что ты мне отписался…»

Семен резко встал из-за стола, ушел в туалет, обмыл лицо холодной водой из крана, пошлепал себя по щекам, убедился, что в зеркале перед ним стоит знакомый ему человек, запрокинул голову к потолку и закричал так, что услышали соседи, вскинул ладони, сжатые в кулак, к небу: «Ааааааа-а-а-а!».

Вытерев лицо и руки полотенцем, он снял плотный свитер и сел за стул обратно уже в одной растянутой черной футболке, у которой на груди был изображен слегка уже застиранный принт с фразой «кип минд», но, конечно же, на транслите. Мерч такой неприметный.

Сев на край стула, чуть не свалившись на пол, пополневший изрядно бородач Семен Морозов продолжил переписку со своим отцом. Они перекинулись еще пару раз какими-то общего плана абсолютно абстрактными и отстраненными вопросами, и каждый раз ответ отца вызывал у Семена все больше радости и детского восторга, что удивляла самого Семена.

Любое письмо от отца сопровождалось усиливающимися с каждым разом возгласами большого и бородатого ребенка. Иногда от восторга он просто носился по комнате, удивляясь адекватности ответов отца, которого он по сути никогда не знал. Каждая порция информации, каждый ответ он зачем-то сохранял, складывал в папочку на своем рабочем столе, а после каждого нового ответа пересчитывал их общее количество. И, если уж быть честным, его восторг разделяли все, кому он успел за время диалога отписаться.

Прошло несколько дней. Когда эмоции поутихли, месячный запас кофе кончился, а полотенце от постоянной сырости в туалете начало плохо пахнуть, Семен решил перейти к самым важным вопросам, о которых он на время даже успел забыть, но ради которых он всё это затеял и начал.

[sen_eMind]: «Пап, привет. Мне нужно это сделать. Иначе, просто нужно. Извини, но я сейчас тебе задам три вопроса, которые очень волнуют меня на протяжении долгого времени, а ответов я на них так и не получил, потому что не от кого. Я думаю, что ты и сам понимаешь, что я рано или поздно задал бы тебе вопросы, которых ты не хочешь видеть.

1. За что ты убил маму?

2. Почему вы меня так не любили? Что я делал не так?

3. Почему ты сам не попытался мне ничего объяснить, когда тебя взяли под стражу? Почему совсем ничего мне сказал? Почему избегал меня? Почему не пытался найти. Оставил меня одного, совершенного одного?»

Дописав это коротенькое письмо по сравнению с остальными, Семен долго не мог решиться: отправлять его в таком виде или нет? Отправлять ли его вообще? Столько времени прошло, а он нервничал, как ребенок.

Кофе кончилось, в магазин он так и не сходил, поэтому заварил листья мяты в маленьком чайничке. Он наматывал круги по комнате, как когда-то давно в день своего восемнадцатилетия, правой ладонью схватился на левое плечо, а левая ладонь ритмично теребила аккуратно выстриженную тримером длинную бороду.

Семен покусывал нижнюю губу то за левый, то за правый край, что-то бубнил, видимо это стало его привычкой. Вдруг он остановился у холодильника, достал хранящийся там репчатый лук, одну головку, который он, кстати, никогда не ел, но все равно хранил на всякий случай.

Бородач приблизил луковицу к лицу и провертел её на 360 градусов, строго по горизонтали, потом обхватил кулаком так сильно, что послышался треск – овощ лопался, заливая горьким соком ладонь. Задумчивое лицо стало яростно злым, пугающе демоническим, но лишь на пару секунд до тех пор, пока выкинутая в открытую форточку луковица не приземлилась на чье-то припаркованное возле дома авто. Сигнализация завыла, как бешенная пьяная жена, заступающаяся за своего мужа, случайно ударившего собутыльника в челюсть, распивая на троих бутылочку огуречного лосьона.

Рев сигнализации привел Семена в чувства, он принял решение: отправить письмо ровно в том виде, в каком он его написал.

Ответ от отца пришел вот уже четыре дня назад, практически сразу, как и должен был прийти по расчётам. Семен не пропустил уведомление, нет. Он его увидел, но намеренно не стал открывать письмо. В голове за прошедшее время было прокручено множество вариантов ответов на интересующие его вопросы. Если честно, он мало вообще верил в то, что отец ответит на хотя бы один из них или начнет увиливать. Никогда он не отличался откровенностью.

Все эти четыре дня в перерывах между занятиями и лекциями он неизменно покупал большой стаканчик американо и пирожок с рисом. За таким импровизированном завтраком он сам не мог ответить себе на вопрос, почему ему так трудно и тяжело дается волевое решение о прочтении письма.

Кофе должно было его взбодрить, помочь в рассуждениях, аккумулировать внутренние ресурсы, но почему-то не помогало. Приходя домой, он раздевался, подолгу смотрел на себя в зеркало, вертясь и разглядывая появившиеся складки. К рабочему столу он вообще не подходил, себя оправдывал тем, что еще не время, хотя на самом деле просто боялся увидеть то, что сам себе уже давно надумал.

Все эти четыре дня проходили одинаково нервно. На четвертый день он пришел домой, разделся, поставил чайник кипятиться, осмотрелся в зеркале прихожей, закрыл глаза, приложил ладони к лицу, будто проверяя его ли это лицо, после чего направился в ванну.

В зеркале над раковиной он увидел себя любимого, бородатого, как привокзальный бомж. Но это был его стиль, который все уважали и не считали неопрятностью. К тому же бело-рыжая борода выглядела весьма стильно, а появляющиеся седые волосы были не видны, что также можно записать в плюсы.

Ухмыльнувшись самому себе, он взял в правую руку станок для бритья, а вторая уже была полна пены. Он размазал её по бороде, доставляя химикат к корням, а после начал аккуратно, тщательно и медленно сбриваться всё, что поросло на его лице под 0.

Смыв с лица остатки пены, он увидел в зеркале не Семена Петровича Морозова, а Семена, которого он даже не узнал сначала. Долго разглядывал в зеркале лицо этого человека. Он его знал, хорошо знал, но стал забывать, что когда-то они были очень хорошо знакомы. Семён трогал щеки, губы и подбородок. Глаза слегка взмокли, ситуация довольно сентиментальная даже для инженера. В этот момент ему стало очевидно сходство.

Превращение в отца удивило его самого. Он никогда не задумывался о том, как сильно он похож на своего родителя без щитины. Тот же нос, та же улыбка, губы, уши, зубы. Только кожа чуть темнее, да волосы побелее. Он говорил всем, что любит носить бороду, но сам даже до конца не понимал, почему.

Помазав лицо кремом после бритья, который слегка застыл у места выдавливания, потому что им давно никто не пользовался, он направился к уже вскипятившемуся чайнику, навалил в пустую кружку кофейку и залил кипятком. Неторопливо, разглядывая внутреннее убранство помещения, фотографии на полках с разными людьми, медали на стене, он подошел к стулу, сел за свой рабочий стол и, ни капли уже не волнуясь, включил компьютер, где уже четыре дня висело уведомление о непрочитанном письме.

Ну а сейчас, мне так кажется, я должен вам кое-что разъяснить. Подозреваю, что у вас, как и Семена к отцу, возник ряд вопросов, только уже ко мне, как к рассказчику этой странной истории. Итак, по порядку.

За окном 2034 год. Семену Петровичу Морозову уже далеко за сорок. За свою от части трагичную жизнь он пережил немало бед, но и немало побед. В описании таких людей часто употребляют слово «успешный» и «список Forbes». В совокупности, если сложить событийно, побед всё же было гораздо больше, поражения, правда, оставили более глубокий след. О некоторых и главных из них, а также фактах, без которых трудно будет закрыть недостающие пробелы, я расскажу вам сейчас.

Семен Петрович - руководитель и создатель транснациональной публичной корпорации, которая внесла весомый вклад в развитие информационных технологий и кибернетизации общества. А всё началось еще в университете, когда юный студент загорелся желанием создать устройство, которое бы смогло оцифровать человеческое сознание и перевести его без потери функционала в цифру, совокупность единиц и нулей, чтобы в последующем это сознание могло существовать внутри компьютеров, а конкретно внутри глобальной сети Интернет. При этом оцифрованная личность должна быть полностью идентична тому человеку, с чьего мозга считывалась информация.

Чтобы вам было проще понять: видеокассеты можно оцифровать и на экране вашего ноутбука появится видео, которое раньше было лишь на пленке, где вы маленькие бегаете дома в трусиках, а довольные родители хихикают за кадром. Так и тут, только оцифровывается сознание человека, сложнейшее и неизученное толком на тот момент явление.

Идея была амбициозной, один бы он, конечно, не справился, к тому же толком и не знал, с чего начать. Он рассказал о странной идее своим соседям по комнате в общежитии: из трех человек его поддержали двое. Утром они ходили на занятия, вечером заряженные фантастической идеей они до трех утра сидели и строчили свои теории. Компьютеров ни у кого не было, они тогда только появляться стали, руками писать уже было невозможно.

Записей было очень много, а из-за мозолей на пальцах просто больно было работать в таком режиме. Тогда Семён вспомнил о той сумме, которую ему передал в день зачисления отец. Он не хотел ее тратить до окончания обучения, но, посоветовавшись с коллегами, он всё-таки решился и купил персональный компьютер. Работа закипела, за машину посадили Семена, а также посадили и зрение, причем все трое. Работа кипела, прогресс медленно, но верно, достигался. Спустя время появились неприятности, связанные с его прошлым.

После событий, случившихся в день его совершеннолетия, он долго не мог прийти в себя. Говорить об этом он не любил, хотя все об этом узнали, так как он публичная личность, и все детали его жизни быстро всплыли в СМИ вместе с его первыми успехами.

Дело в том еще, что он был отправлен в Психиатрическую больницу после того, как с утра, в тот самый день, его нашли опухшим и спящим на кухне, что-то бормотавшим себе под нос. Плюс ко всему, кто-то рассказал администрации вуза из подглядывающих, что творилось тем вечером на кухне.

Месяц в больнице его пичкали лекарствами, выглядел он, как стекающий по стеклу снег. Благо из университета его не выгнали. Он ударился в учебу, что превратилось в его эти прогрессивные идеи.

С отцом Семен вообще не общался. Сначала он просто не хотел, пару раз приезжал в родной город, но от встреч отказывался. Позже, когда уже он успокоился и пытался встретиться с отцом, тот наотрез отказывался. Причин отказа он не знал, как и то, почему сам так долго не соглашался на встречи.

Следствие выдвигало различные версии о причинах убийства, какие-то принимали, потом отклоняли, позже придумывали новые. Наконец они просто признали эту ситуацию бытовым конфликтом и посадили отца Семена в тюрьму на 12 лет.

По версии следствия, в результате ссоры Петр Морозов выхватил из рук гражданки Морозовой нож и нанёс один удар в шею, перерезав сонную артерию. Снежана Морозова скончалась от потери крови. Экспертизой было установлено, что на ноже в основном присутствуют только отпечатки пальцев Снежаны Морозовой, но отпечатки ее мужа также были найдены на орудии убийства, пусть и в небольшом количестве. Это хватило, чтобы посадить Петра. У обоих в крови был найден алкоголь примерно в одинаковых количествах.

Но вернемся к истории начинающих ученых. После покупки персонального ПК ребята увлеклись программированием, и работа в разы ускорилась. Ими было перелопачено огромное количество литературы, они получили поддержку и консультации от лучших ученых страны. К концу третьего курса они добились практических результатов, выдвинули гипотезы о том, что устройство оцифровки создать возможно, описали принципы его работы. Всё упёрлось в итоге в деньги. Нужны были серьезные инвестиции.

Было принято участие заявить о себе на всевозможных конкурсах, конференциях и других научных мероприятиях. Ребята выступили на одном из форумов со своим проектом, на котором присутствовали лучшие умы страны, а также богатейшие люди. Один из таких старейших бизнесменов-нефтяников, который уже к тому времени серьезно был болен, увидел в этом «перспективу и огромный потенциал». Он помог им с деньгами, даже дав больше, чем было нужно.

Группа ученых ни в чем не нуждалась: у них были лучшие компьютеры, целый штат специалистов, которые трудились на Семена Петровича и друзей. Сам Семен решил остаться в вузе в качестве преподавателя, взял на себя несколько часов и с удовольствием читал своим студентам лекции по квантовой физике и пытался решить извечный вопрос: «Так физики или математика?».

Несмотря на это, ребята окончили вуз с красными дипломами, взяли к себе в компанию того самого человека, их соседа, который посчитал идею идиотизмом. Когда уже почти был готов прототип оцифровщика, ребята поняли, что у их компании нет названия. Главный инвестор сказал, что название не имеет никакого значения, важно только сделать прототип, поэтому Семен взял на себя функции маркетолога и волевое решение. Посидев несколько дней в раздумьях, он придумал название и слоган: «Кnife and onion: keep mind». Никто из партнеров так и не понял, причем тут нож и лук, но звучало приятно, поэтому все согласились. Люди потом уже нашли, какие-то тайные смыслы в этом и месседжи, но были ли они там?

Через некоторое время, когда уже в компании над прототипом оцифровщика человеческого сознания трудилось несколько сотен человек, была назначена дата первых тестов – двадцатипятилетие Семена. Планировалось, что первым человеком, чей разум и сознание будет оцифрованы и помещены на сервера компании, будет главный инвестор, однако этому не суждено было сбыться. Хотя формально по бумагам считалось, что он.

В первых числах марта, прямо перед тождественным запуском в эксплуатацию портативного оцифровщика разума в Москве, который умещался в один большой чемодан, случилось непредвиденное. В офис Семена Петровича Морозова поступил звонок с неизвестного номера. Голос по ту сторону трубки представился главным врачом ИК №7: «Здравствуйте, Семей Петрович. Я – главный врач ИК №7, где отбывает наказание ваш отец Петр Морозов. К сожалению, вынуждены Вам сообщить, что вчера ночью у него было зафиксировано нарушение мозгового кровообращения, сейчас он находится в тяжелейшем состоянии. Мы думаем, что он уже не выкарабкается, поэтому, если можете, приезжайте. Можете не волноваться, деньги, которые вы присылали на содержание колонии, и вашего отца в частности, шли в дело, есть все сметы и ...»

Семен не стал дослушивать, что говорит этот человек. Почва уходила из-под ног. Что-то странное творилось внутри. Во всей этой гонке за созданием уникального устройства он совсем забыл о тех вопросах, ответы на которые он так и не получил. И уже похоже не получит.

Да, он понимал, что дикая игра, которую он устроил со своими партнерами, работая над созданием чего-то нового и уникального – это то, что помогало какое-то время не возвращаться в тот ад, из которого он так долго вылезал, карабкаясь изо дня в день по пылающему безразличием прошлому. Он пытался оставить позади пропасть, появившуюся в процессе самокопания и рефлексии, но сам не заметил, как выстроил себе уютный домик над ней, иногда спускаясь в прозрачный погреб, где хранились воспоминания.

Голова кружилась, веки закрывались, диафильмом проносилось перед глазами детство: папа, мама, центральный парк, мамин берет, папины джинсы, корочки от книг, нож, лук. «Сохраняй сознание, Семен», - сказал он сам себе.

Предупредив только самых близких, он взял уже готовый к демонстрации прототип оцифровщика, купил билеты на ближайший самолет до города, рядом с которым располагалась колония отца, и уже через 2 часа был в госпитале при ИК№7.

Семена Петровича встретили и отвели к отцу, который лежал без сознания на кровати, постельное белье которой почему-то пахло свежестью альпийских лугов. Папа был подключен к аппарату искусственного дыхания. Прикроватный монитор давал понять всем, что пульс больного учащается, а значит времени на прощание осталось не так много.

Семен попросил ему помочь с подключением системы, через пару минут устройство было включено. Молодой миллионер включил ноутбук, который соединялся специальным кабелем с системой, вбил какие-то важные, только ему известные параметры. Некоторое время, около двадцати пяти минут, на экране ноутбука бежали цифры, знаки, буквы в хаотичном порядке, примерно так же, как это было в фильме «Матрица», только в черно-белом цвете.

Все эти двадцать пять минут Семен Петрович дрожал от волнения, отбивая ногами чечётку, что было понятно. Система не опробована, может не получиться.

Когда поток символов прекратился, на экране высветилось уведомление «Well Done», Семен вздохнул с облегчением. Он взял за руку отца, попросил находящихся в палате уйти, и остался наедине с отцом.

«Ну как же так, пап? Ну почему Всё так? Ну ты ведь не мог этого сделать? А я так боялся…не спросил, а ты почему не соглашался. Ну не мог же…» - говорил, едва сдерживая слезы Семен. В этот момент прикроватный мониора запищал, как антирадар на трассе, количество ударов в минуту начало резко увеличиваться. Семен Петрович закричал в коридор, звал врачей, однако все случилось стремительно. Петр Морозов умер! Но остался в другой еще непонятой жизни в виде не расшифрованных массивов данных на компьютере сына.

Прилетев обратно в офис, первым делом он сбросил все данные, полученные через оцифровщик разума, на сервера компании. О том, что он это сделал, знали только партнеры компании, которые прошли этот путь вместе с ним: от идеи до реализации.

День Д, то есть демонстрации, настал. В огромном зале выставочного комплекса собралось огромное количество людей. Персонал компании «Кnife and onion» стоял на сцене по главе с дружной четверкой создателей. Все речи уже были сказаны, ответы на вопросы журналистов даны. Главный инвестор готовился, ерзал в кресле, подключенный к уже настроенному предварительно аппарату.

Семен Петрович Морозов вышел на край сцены и сказал: «Разрешите Вам представить первого человека, чей разум будет оцифрован, сохранен, а в последствии дешифрован и восстановлен в цифровом мире, являющимся полной копией нашего реального, работу над которым мы уже ведем, но продлится эта деятельность несколько десятков лет. Итак, первый оцифрованный человек – Борис Иннокентьевич Филипповский.»

Зал взорвался в аплодисментах. Это событие стало новым витком развития информационных технологий. Всё прошло гладко и быстро, как и планировалось. На большом экране, повешенном над сценой, высветилось «Well Done».

2030 год. Наконец-то закончилось создание виртуальной симуляции реального мира и дешифратора оцифрованных личностей. За прошедшие годы база данных увеличилась на несколько десятков миллионов человек, по большей части это были состоятельные люди. Но как только главный инвестор Борис Филипповский умер, спустя 7 лет после демонстрации, Семен Петрович Морозов значительно снизил цену на услуги компании и простые люди могли оцифроваться и попробовать «ожить» внутри созданного программистами цифрового аналога мира.

Все были предупреждены, что в цифровом мире у каждой личности появится возможность самоликвидации: не каждому может эта жизнь оказаться по душе. Забавно, не так ли? – по душе!

В течении трех лет ученым и программистам никак не удавалось внедрить безошибочно расшифрованные и подготовленные данные внутрь системы симуляции. Однако в 2034-ом году получилось осуществить контакт с внедренной в систему личностью. Ею стала больная раком девочка, которая умерла в 2015 году. Родители успели оцифровать ее разум и спустя 19 лет пообщаться с девочкой, которая начала новую, действительно новую жизнь.

Общение происходит посредством мессенджера, который устанавливается абсолютно на любое устройство, в будущем планируется создать видеочаты, виртуальные путешествия по цифровому миру и так далее. Новый мир стали наполнять сущности, а капитализация компании «Кnife and onion» была на запредельно высоком уровне. У этих общаговских затворников из политеха всё получилось. Но у одного из них всё еще остались вопросы.

Без бороды сидящий перед монитором Семен был похож на отца, который когда-то в такой же позе пялился в телевизор. Как две капли воды. Он сидел, уставившись на уведомление еще несколько минут, перебирая пальцами по столу. Его большая многочисленная семья была отправлена им специально на время личных экспериментов во внеплановый отпуск. У него три сына и одна дочка.

С женой Екатериной он познакомился в музее на выставке известного современного художника Николая Трюссо. Она проводила экскурсии, рассказывала много интересного, очень эрудирована, чем и очаровала Семена, который на тот момент был известен еще только в очень узких кругах.

О подробностях истории с отцом и матерью она узнала через десять лет после начала отношений. Екатерина видела, как болезненно даются ему эти разговоры, поэтому лишний раз старалась не расспрашивать. Она была жгучей брюнеткой с карими глазами и шоколадной кожей. Друзья называли их в шутку «кофе с молоком», а Семен добавлял: «Судя по моей рыжеватой бороде, молоко это некачественное»

Перестав мечтать и думать о семье, Семен кликнул два раза на уведомление. Большое сообщение от отца тут же развернулось в диалоговом окне чата. Он переименовал контакт и принялся читать то, что написал и отправил ему папа:

[father_petr]:

«Привет, сынок. Не там, дак тут… От судьбы не уйдешь. Меня только буквально недавно встретили кураторы, которых вы, ну, создали для того, чтобы они ввели нас в курс дела. Я горжусь тобой, это я могу сказать точно. Ты, кстати, у них тут что-то типо Божества. Большой человек. Смешно. Всем рассказываю, что ты мой сын, а многие оказывается и знают.

Горжусь и счастлив. Рад, что видимо мои денежки пригодились тебе во всем этом мероприятии. Жаль, что мамы тут нет, она бы тоже гордилась. Будь уверен, гордилась бы. Ты не кипятись, читая это. Сейчас я отвечу, сейчас не так страшно. Начну с третьего пункта, если ты позволишь.

Я не пытался тебя найти и что-то объяснить, потому что мне было стыдно перед тобой. Да и говорить особо было нечего. Мне казалось, что, чтобы я тебе тогда не сказал, ты бы не поверил. Я итак был не самым лучшим папой для тебя, ты меня не видел толком, а тут вот такое.

Знаешь, даже тут мне это всё не дает покоя. Странный знаешь мир, где нет ни тебя, ни мамы, да еще и работать не надо. Тебе бы в президенты, как хорошо всё устроил. Извини за шутки, всегда не получалось хорошо шутить. До сих пор помню твои взгляды, когда я пытался сострить, а ты сидел будто тебя шпагой холодной проткнули. Хорошо, что в этом мире ты не придумал болезни, молодец! А вот тюрьмы надо, а то некоторые ведут себя ужасно, будто им больше дозволено.

Перейдем ко второму вопросу? Мы просто не умели с мамой любить. У нас не хватало на любовь времени. Стоит ли за это извиняться? Мы выживали, как могли. До 25 декабря 1991 года тренеры неплохо зарабатывали, да и швеи тоже, а потом бах, и всё?! А что я умел еще? Вот и приходилось шабашить, где придется, помимо работы в ДЮСШ. Маме приходилось много работать тоже, а домой приходила - еще готовила. Конечно, не о такой жизни мы мечтали, вот мама и плакала постоянно. Не суди ты нас за это. Будь сам хорошим отцом, мне уже дедом не получится.

А сейчас прошу дочитай до конца. Не волнуйся и не нервничай, а то ты можешь.

Не убивал я маму твою, по крайней мере я этого не помню. Дико звучит, глупо, знаю, но это чистая правда. Тем более ваши тут помощники в системе сказали, что вранье понижено до уровня в 2 пункта из 100 у всех, значит вероятность, что вру мала, ты ж технарь у меня, сам понимаешь. Кстати ты этот уровень пересмотри: от того, что тут все честные такие, конфликтов тьма.

В тот день ведь тебе восемнадцать лет исполнялось, помнишь? А мы же в этот день всегда гулять ходили все вместе. Мы с мамой в общем и пошли погулять в тот день опять, но без тебя. Одели свои костюмчики походные и пошли в бар, где изрядно так выпили оба. Я там еще повздорил с каким-то выскочкой, подрались, потом на улицу выходили «разговаривать». Местные сказали, что это какие-то на районе блатные товарищи, рэкетом занимаются или черным риелторством, ну что-то такое, поэтому, как только появился момент, мы с мамой ушли по-быстрому оттуда.

Повеселились мы хорошо, дома еще накатили, взяли бутылку из запасов, и я напился до потери сознания. По крайней мере память мне отшибло, и ничего не помню. Помню только, что мама вообще была почти трезва, села читать книгу, ей совсем чуть-чуть до конца оставалось, решила дочитать.

Очнулся я уже в отделении милиции, ну а дальше ты знаешь. Не верить мне ты не можешь, сам систему сделал, где наврать не получится, но советую – исправь.»

Оказывается, за то время, пока Семен боялся открыть письмо, пришло второе, гораздо короче.

[father_petr]: Привет, Сема. Не отвечаешь мне, и нет сообщения о том, что прочитано мое письмо. Я тут долго думал сидел. Вроде бы не вижу тебя, а чувствую, что ты вот там, по ту сторону. И хорошо становится. Спокойно. Только вот ну чего мне тут делать одному без мамы твоей, без моей мамы и папы, я ведь тут один совсем. Есть хорошие люди, да всё не моё.

Я ведь знаю, что ты сам оцифровываться никогда не станешь, да и ждать тебя. Да и если оцифруешься, ты попадешь сюда взрослым мужиком, даже старше чем, я был на момент смерти. Не хочу я видеть сообщения от тебя стареющего и понимать, что ты там погибаешь, сынок. Консультанты твои ведь рассказали про самоликвидацию, как положено в правилах. И это ты верно придумал. Но вот способ ты придумал экзотический. Серьезно? От мамы научился?

Ты только опять не обижайся на меня. Я тобой горжусь и всегда гордился. Ты еще столько хорошего для людей можешь сделать, и я уверен, что сделаешь. Я люблю тебя, и мама всегда любила. А я пошел, прости меня. Может мы там с ней увидимся, а вдруг она меня ждёт, а я тут прохлаждаюсь. Мой куратор уже принес нож и луковицу, ждет меня, некрасиво. Знаешь, второй раз умирать даже не страшно как-то.

Главное, что я успел тебе сказать всё, что хотел. Сейчас разрежу луковицу пополам и всё. Оставайся собой. Мы тебя любим. Прощай, сынок. %&$#&%SDFS#&%$&^^*S%D$F*#S^#/ERROR…»

User [father_petr] self-destruct

Семен Петрович дочитал сообщение до конца, попытался отправить сообщение «Я тебя тоже, пап», но так и не смог. Отправка была заблокирована.

Он вышел на крыльцо дома, которое выкупил и полностью перестроил, в той, деревне, где жили бабушка и дедушка по маминой линии и где были похоронены рядом отец и мать. Семен стоял и смотрел в опустелый горизонт и допивал оставшийся в кружке кофе. В ногах ютились кошки, гавкали собаки, что сидели покорно на цепи. Он написал что-то жене Екатерине, она отправила ему в ответ смайлик поцелуя + текст «Хорошо, что всё хорошо. Люблю».

Семен Петрович запрокинул голову к небу и произнёс: «Кто знает, цифра цифрой, а мы, может быть, еще встретимся». Он загнал ногой кошек в дом, закрыл за собой дверь, сел за компьютер, открыл настройки своей системы и внес изменения в запланированное обновление:

1. «Изменить шкалу вранья с 2 из 100 на “Исходные данные оцифровки»

2. Сделать резервную копию системы от… (и указал вчерашнее число)

Подлив кипятка в кружку, он открыл на рабочем столе папку с сохраненными текстами писем от отца и уселся их перечитывать.