Сражение при Гросс-Егерсдорфе: в прорыв идут штрафные эскадроны

Со времен разбившего шведов под Полтавой самодержца Петра I русским никак не удавалось снова продемонстрировать заносчивой Европе свои сильно возросшие ратные возможности. Подвернулись было два подходящих вооруженных конфликта, но пока шли на помощь союзникам, те неизменно успевали облажаться и замириться с неприятелем. Так что, третьего шанса, появившегося с началом Семилетней войны, упустить было никак невозможно!

В мае 1757 года 100-тысячная русская армия под командованием генерал-фельдмаршала Степана Апраксина елико возможно поспешно двинулась из Лифляндии (это на современной эстоно-латвийской границе) к Неману, отделявшему прусские владения от российских. Примерно через месяц был взят пограничный город Мемель, после чего стартовала собственно военная кампания. Но для начала немного о русском главнокомандующем.

Генерал-фельдмаршал Степан Апраксин.
Генерал-фельдмаршал Степан Апраксин.

Информация для размышления. Совершенно несекретно. Апраксин Степан – сын Федора Апраксина, одного из «птенцов гнезда Петрова», основатель военно-морского флота России. Своего отпрыска Федор Матвеевич всеми силами тянул за собой по крутым ступенькам военной карьеры. Вот только наследник вышел каким-то квелым. Да, поучаствовав в нескольких кампаниях, удостоился наград, хотя боевыми в полном смысле этого слова их назвать сложно. Степу поощряли не за то, что шел в атаку впереди своих гренадеров, а за оперативно доставленные в тыл донесения. А уж ежели реляция оказывалась еще и победной - орденок на грудь потомственного офицера был обеспечен! Короче, до генеральского звания уже Степана Федоровича любезный батюшка дотянул. А к тому моменту, когда родитель опочил, новый генерал Апраксин уже навострился находить себе влиятельных покровителей. Изворотлив был до того, что сумел втереться в доверие даже к такому прожженному царедворцу, как государственный канцлер Бестужев-Рюмин! Ну а уже тот, улучив момент, подвел протеже облобызать ручку императрице. Елизавета Петровна сочла, что сей военачальник способен преподать славный урок злокозненному прусскому королю Фридриху.

Но Бестужев-Рюмин был и впрямь умен, чертяка. Чувствуя, что ничего хорошего от своей креатуры ожидать не приходится, канцлер взял и учредил при высочайшем дворе Конференцию, ставшую высшим органом государственного управления. Ненадежный командарм был лишен самостоятельности по вопросам административно-хозяйственного управления и даже ведения военных операций. То есть, даже если бы и захотел, реально командовать войсками все равно не смог бы. И это обстоятельство еще аукнется непосредственно на поле у деревушки Гросс-Егерсдорф, а особенно - уже после сражения.

В Восточную Пруссию наши чудо-богатыри вломились так же лихо, как они сделают это 150 лет спустя, уже в Первую Мировую. Причем можно сказать, что Русская армия применяла новую тактику. Заключалась она в том, что почти треть (по другим сведениям, пятая часть, но это все равно много) личного состава приходилась на иррегулярные войска в лице донских казаков, калмыков и башкир с мишарями. И если донцы и калмыки в рядах русских войск были делом привычным, то два других народа были призваны под имперские знамена впервые.

Башкирские конники.
Башкирские конники.

Надо заметить, тревожные слова «башкирцы опять бунтуют» при Елизаветинском дворе повторялись с завидной регулярностью. В Заволжье и впрямь постоянно было неспокойно, то и дело приходилось усмирять непокорных. И когда очередное восстание было разгромлено наголову, кто-то мудрый (возможно, это был все тот же Бестужев-Рюмин) придумал, как направить неуемную башкирскую энергию в нужное русло. Вместо полагающегося «секим башка» усмиренным повстанцам предложили загладить вину, послужив своим оружием Белой царице. Из согласившихся (а недостатка в них не было) сформировали своего рода штрафные батальоны. Точнее, эскадроны, учитывая, что башкиры поголовно были конниками. И послали за тридевять земель покорять пруссаков, которые ведать не ведали, какая напасть их ожидает.

- Надо бы русских солдатиков поберечь! - напутствовала «дщерь Петрова» отправлявшегося в поход Апраксина.

Никакого великодержавного шовинизма, только бизнес. Помимо стремления сохранить до решающей схватки наиболее боеспособные части, императрица руководствовалась и сугубо финансовыми соображениями. Солдата регулярной армии за счет казны было нужно одевать, кормить, вооружить, выплачивать ему жалование, а при необходимости еще и лечить. Иррегулярам ничего этого не полагалось, они были на полном самообеспечении. Именно по этой причине жителям городов и весей Восточной Пруссии, по которой зацокали копыта природной кавалерии, пришлось солоно. Успевшие в прошлых походах получить хотя бы примерное представление о воинской дисциплине, донцы и калмыки еще хоть как-то сдерживались, хотя при каждом удобном случае тоже без стеснения занимались грабежами. Башкиры же оказались для немцев хуже чумы.

«Несколько тысяч казаков и калмыков, с длинными бородами, суровым взглядом, невиданным вооружением – луками, стрелами, пиками – проходили по улице. Вид их был страшен и вместе с тем величествен», - писал в своем дневнике пастор Теге из городка Мариенвердер. Особенно поражало бюргеров обыкновение полудиких степняков питаться сырой кониной, запивая ее теплой конской же кровью. Думается, в реальности так происходило лишь в особенно тяжелой ситуации, когда другой еды было не достать. Но прусские власти вздумали развязать против русских очередную информационную войну, и уверяли своих подданных, что башкиры в пищу ничего другого вообще не употребляют.

- Так оно и есть, а если коней нам не хватит, детей ваших будем жрать! - решили включиться в пропагандистскую игру азиаты с раскосыми и жадными очами. - Когда и киндеры кончатся, за стариков примемся, они хоть и жестковаты, но мы угрызем…

Вообще тугие на юмор, пруссаки этой шутки откровенно не поняли, и после этого, стоило лишь раздаться крику «Башкиры идут!», не то что безоружные мирные обыватели – вооруженные до зубов военные люди во все лопатки улепетывали, куда глаза глядят. Опустевшие села и города довольные башкиры с мишарями (ну и казаки с калмыками, конечно) сначала обшаривали в поисках добычи, потом, если ее оказывалось маловато, немного жгли, а уже затем в населенный пункт без единого выстрела входила регулярная армия. Проблема была в том, что армейцам хотя бы в плане пропитания рассчитывать вообще уже было не на что. Смекнув, что при таком раскладе лошади вскоре начнут падать от бескормицы, а солдаты протянут ноги с голодухи, командование поспешило перевести иррегуярную конницу из авангарда в арьергард.

К середине (по новому стилю, к концу) августа Апраксин довел свою армию до деревни Норкиттен - сегодня это поселок Междуречье в калининградской области. Переправился на левый берег Прегеля и стал лагерем среди рек и лесов. О том, что собирается предпринять командовавший прусскими войсками генерал-фельдмаршал Иоганн фон Левальд, русские понятия не имели. Наконец, 29 августа (9 сентября) Апраксин привел свои полки в движение, желая из лесных трущоб хотя бы выбраться на простор полей, где можно было бы навязать противнику генеральное сражение. Тем временем Левальд, разведка которого также не блистала, решил застать русских врасплох на бивуаке. Подвел армию поближе, под прикрытием тумана развернул ее в боевой порядок и приказал атаковать. Как тогда было заведено, под треск барабанов, свист флейт и завывания труб доблестные пруссаки устремились вперед. И нос к носу столкнулись с выходящими из чащобы шеренгами русской пехоты с примкнутыми штыками!

Когда неожиданно вместо задуманного штурма полусонного лагеря завязался вполне себе бодрый встречный бой, Левальд, надо отдать ему должное, смог быстро оценить изменившуюся обстановку. И решил воспользоваться разрывом в порядках противника - на участке, который должна была занимать дивизия Фермора, увязшая в тыловых обозах, сквозь которые никак не могла пробиться: ну, не идти же по телам собственных фуражиров и прочих интендантов с поварами!

Тактическое решение, надо заметить, было сколь спонтанным, столь же и верным - нашим пришлось туго, возникла угроза раскола армии надвое с последующим уничтожением по частям. Вот тут-то и произошло то, о чем и сегодня до хрипоты спорят между собой историки всех рангов и мастей. Речь о знаменитой «атаке Румянцева», которая решила исход битвы.

- Однако ни в одном из донесений, которых я в архивах прочитал множество, ни словом не упоминается об исключительной роли генерал-майора Петра Румянцева, - рассказывает калининградский краевед Андрей Кленовый. - Да и сам он нигде об этом не пишет. А своей нечаянной славой средь потомков обязан все тому же Андрею Болотову, который не пожалел красок, излагая этот эпизод сражения в своих «Записках».

Тут стоит заметить, что еще до сражения Румянцев получил под свое начало четыре полка «со свободой мысли», то есть, с возможностью оперировать им по своему усмотрению. Кроме пехоты генералу всучили башкир. За пару дней до этого те всерьез сцепились с калмыками после того, как глава одного из башкирских родов – в недавнем прошлом бунтовщик - узнал среди буддистов активного участника подавления последнего восстания. Чтобы не дошло до зверской резни, башкирские штрафбаты решили пока сплавить в резерв.

Пока битва разгоралась, произошел еще один любопытный эпизод. Элитное подразделение прусского войска - знаменитые «черные гусары» атаковали стоявшую на двух высотках русскую батарею. Не исключено, что конный спецназ действовал по особому приказу: Фридриха очень интересовали внедряемые тогда в русской артиллерии новинки вроде «шуваловских гаубиц».

Атака "Черных гусар".
Атака "Черных гусар".

Опрокинув прикрывавших батарею казаков и калмыков, гусары быстренько впрягли восемь орудий в постромки и потащили к себе в тыл. Но тут их перехватил артиллерийский офицер-пруссак.

- Что везете, brave Kerle? - вскричал он. - Уж не русское ли чудо-оружие?

- Наверняка оно самое и есть! - отвечали пижоны «веселым Роджером» на лбу.

- Дайте-ка посмотреть! Verdammt, что за Scheiße вы приволокли, чертовы думкопфы! Обычные пушки, ничего стоящего. Ломайте их к чертовой матери и - марш-марш обратно в бой, вы, позор Фрица!

Пока немцы чинили между собой эти тухлые разборки, драпанувшие с высоток станишники и кумысники едва не затоптали румянцевских гренадер, дожидавшихся в резерве. Генерал поспешил отвести пехоту в лес, полностью потеряв из вида поле сражения. Совершенно утратив представление о текущей оперативной обстановке, Петр Александрович, как истый русский человек, решил действовать на «авось», направившись на звуки ближайшего к нему боя. Полки вышли из леса - глядь, а на опушке земляки из последних сил отбиваются от массы пруссаков!

- Наших бьют! - дружно взревели усачи-гренадеры и так вдарили по врагу, что впоследствии об этом сложили строевую песню:

«Пруссака мы бьем в окопе одним лишь штыком!

И француза бьем по жопе, чтоб бежал бегом!»

А тут и дивизия Фермора, наконец, подоспела...

Пока разбирались с прусской пехотой, успели вновь опростоволоситься «черные гусары». Переживая неудачу с пушками, они поскакали на правый фланг своей армии, где тут же подверглись налету казачьей лавы. Отчаянно желая реабилитации, спецназовцы кинулись рубиться, но казаки вдруг разом повернули коней и понеслись обратно. Наблюдавший за этим маневром Болотов потом не пожалел ругательств для охаивания якобы струсивших донцов. На самом же деле они применили излюбленный тактический прием степной конницы - ложное отступление с целью подвести ринувшегося в преследование врага под разящий удар из засады. Роль последней выполнили русские артиллеристы, на которых казаки вывели злополучных «черных гусар», которым с пушками в этот день ну просто не перло.

Прикрывавшая батареи пехота расступилась, пропуская свою конницу, и по пруссакам открыли огонь из всех стволов картечью практически в упор. Вражескую кавалерию выкосили несколькими залпами, после чего даже прикрыть спешно отходившие колонны Левальда оказалось практически некому. Вот уж где казаки с башкирами отвели душу, лупцуя немцев до самого Алленбурга! И если бы Апраксин решил развить успех, поражение прусских войск было бы просто катастрофическим. Однако русский фельдмаршал дал возможность Левальду отойти к Велау (нынешний поселок Знаменск), простоял еще целую неделю в совершенной праздности, а затем и вовсе начал отступать, будто это его разбили.

Остается только упомянуть, что после Гросс-Егерсдорфа башкирские командиры получили от казны по 50 рублей на покупку памятных сабель. Больше никаких наград штрафникам не полагалось.