Шурави бача 60

31.07.2018

Из последних сил

БМП развернуло и с силой отбросило в сторону. Красновато-черное пламя выбилось из-под капота, оторвав его. Раздался сильный взрыв. В голове у Сергея зашумело, что-то треснуло. Он ощутил на языке вкус собственной крови, залившей ему все лицо. В ушах эхом отдавался каждый удар сердца. Глаза затянула белая пелена, не давая видеть происходящее.


– Где мой автомат? Где мой автомат? – Он начал лихорадочно шарить руками вокруг себя, раздирая пальцы, но не чувствуя никакой боли. Сжав руку в кулак, он с силой ударил себя по голове, чтобы выйти из шока после контузии. Вслепую пошарив вокруг, он ухватился за что-то мягкое, потянул на себя, ощутил легкость предмета, оказавшегося в его руках. С силой зажмурив глаза, он с трудом поднял свинцовые веки, с ужасом отпрянул назад. Громко заорал, не слыша своего голоса. Перед ним, глаза в глаза, лежала перепачканная пылью и кровью голова ротного. Тела поблизости не оказалось. Он истошно закричал, наконец-то услышав свой далекий тихий, медленно нарастающий крик. Слабеющими руками он оттолкнулся от земли, отпрянул назад, лихорадочно затрясся, обхватив руками залитое кровью лицо. Хрип вырвался изо рта, заглушая грохот боя.
Ужас охватил Сергея. В сознании пронеслось короткими эпизодами детство, юношество, вспомнился родной поселок, потом мысли резко переключились на караван и вырезанное селение, перед ним возникли мертвые перекошенные лица незнакомых ему людей. Они беззвучно открывали пустые рты, приближаясь к нему со всех сторон, вытягивая перед собой страшные руки с кривыми изогнутыми пальцами.
– Горе тому, кто пришел на нашу землю с войной, мы вас не звали, – услышал он отчетливо чужой голос, накрывший долину, где шел бой.
– Серый, Серый, – послышались знакомые, родные слова. – Ты живой? – Кто-то его тормошил. – Что с тобой, братишка?
Сергей открыл глаза. Резкий луч солнца обжег его лицо. Пытаясь что-то сказать, но не находя нужных слов, он беспомощно замолчал. Теплая влага заполнила его горло. Он сразу ощутил легкость своего тела.
– Тихо, молчи, молчи, братишка.
Приоткрыв глаза, он увидел лицо Иванова. Тот держал его за голову, упершись плечом о колесо бронетранспортера.
– Ты полежи здесь, я мигом, полежи здесь, я мигом, – повторил он, протягивая руку с солдатской фляжкой. – Попей, попей водички, можешь?
– Да-а-а, – выдавил из себя Сергей и испугался своего голоса.
Пошарив рукой, он нащупал рядом автомат. Перевернулся на живот. Постепенно приходя в сознание, понял, что идет бой не на жизнь, а на смерть. Приподнял автомат, выпустил длинную очередь в сторону ближайшей сопки, откуда, как ему показалось, вели огонь. Откинувшись назад, он открыл нижний люк, быстро проник внутрь машины, уселся на место стрелка, понимая, что нужно драться за свою жизнь. Сознание вернулось к нему, он отчетливо стал понимать, что происходит, нажимая на гашетку ПКВТ, забыв о своей прибитой голове. Кровь запеклась на лбу и затвердела, образовав рубиново-красную корочку, уже прибитую пылью.
– У тебя все нормально? – услышал он за спиной. Не отрываясь от стрельбы, Сергей повернул голову.
– Хохол, братишка! – он, оставив пулемет, обнял его крепко, прижал к себе. – Ты живой!
Скупая солдатская слеза покатилась по его перепачканной щеке.
– А что со мной случится? – ответил Одеса, пытаясь улыбнуться.
– А где Саня?
– Он там, возле второй машины. Там Ибрагиму ноги оторвало, по колено. На мины напоролись, этот афганец из крепости навел на нас духов, мы перехватили по рации. Как ты остался живой, не могу поверить.
Одеса открыл фляжку с водой, намочил ветошь и стал вытирать со лба Сергея запекшуюся кровь, размазывая кулаком накатившиеся слезы.
– Как ты остался живой, не могу поверить, ты же с ротным на одной машине был. Вы первые шли, первые на фугас и налетели.
– Ротный на носу БМП был, не вовремя расслабился. А я сзади прикемарить собирался, – ответил Сергей. Как бы опомнившись, Одеса проговорил:
– Духам нас не взять, у нас оружия достаточно, чтобы отбиваться, пока есть силы, две машины остались на ходу, правда, солярки маловато, но до крепости хватит, тут недалеко, километров пять.
– А дорога, бетонка? – спросил Сергей, посылая короткие очереди в сторону гор.
– Какая на хрен дорога, дружище, здесь и не пахнет дорогой, мы в такой лабиринт попали, что у нас один путь – назад, в крепость, или – ну, да ладно... Будем пробиваться, там хоть вода есть и продукты, а может, и еще что-нибудь. Ротный нам не дал прошмонать их до конца. Поверил козлам за «бабки», вот и поплатился своей головой. А может, у них там склад с оружием или наркота. Нашел, кому верить, – духам, они все на одно лицо. Сначала улыбаются, а потом тебе в спину стреляют. Козлы, одно слово, – произнес длинную речь Одеса. – Если все нормально, только бы добраться до крепости, поговорим. Я ему лично яйца отрежу и повешу себе на шею, как амулет, Их всех нужно было убрать, сейчас были бы все живы – и ротный, и «бабай» с ногой, и еще пять человек. А мы тут гуманизм развели. Я их ненавижу, я их не-на-ви-жу! – закричал хохол, сильно сжав зубы, так что послышался скрежет, и затряс головой. – За них же свои жизни здесь кладем, за эту вонючую дыру на карте, никому не нужную, провонявшую дерьмом и кровью. Было шестьдесят человек, осталось пятнадцать, полуживых. Где остальные, где они? Где они? Где они? – повторял он, упершись головой в раскаленную броню боевой машины.
– Уходим назад, в крепость, будем пробиваться. Что получится, не знаю, но будет видно, кому жить, кому нет, – невнятно произнес Иванов, появляясь в боковом люке БТРа. – На, держи, Серый, – он протянул ему солдатскую гимнастерку, вымокшую в крови.
– Что здесь? – спросил Сергей, принимая из рук солдата окровавленный сверток.
– Все, что осталось от нашего ротного, – ответил Иванов и посмотрел в глаза друга, не скрывая своего ужаса перед происходящим.
– Что, что ты сказал, я не понял? – воскликнул Сергей.
– Го-ло-ва его, как доказательство, если доберемся. Могут не поверить, – Саня криво улыбнулся.
– Кто? Кто не поверит? – разозлившись, благим матом закричал Одеса.
– Особый отдел, вот кто, – ответил Иванов. – Они могут найти повод и нас обвинить в этом, никого ведь не осталось из командного состава.
– Да они кроме деревянной ручки в Афгане ничего не видели и не держали в руках. Сидят в своих норках и ковыряют, и ковыряют. Кого обвинять? Меня? Тебя? Его-о, – он закричал, было видно, как кровь ударила ему в лицо. – Вот кто без вины виновный, – он поднял оторванную голову ротного.

– За всех воюем, и за своих, и за чужих.
– Так что, теперь нам здесь подохнуть? Да-а-а? Та-а-ак, чтобы нас не обвинили. Да я за ротного, за Губу, сотню духов шомполом не устану колоть, рвать зубами, как волк, буду. Какой мужик был, так глупо, так глупо погиб, – хохол обхватил окровавленный сверток руками и застонал.
– Ну, все, хватит, баста! – закричал Иванов. – Успокойся, хохол! – уже спокойнее проговорил он. – Давай, помоги «бабая» в БТР затащить. Серый, прикрой нас с Одесой, пока будем пацанов собирать, кто остался. Беглым огнем давай, Серега, брат, давай, нельзя оставлять пацанов этим шакалам на растерзание. Ну, с Богом, – сказал он, выпадая из люка БТРа.
Ибрагим лежал возле горевшего БМП, раскинув руки, вцепившись скрюченными застывшими пальцами в траки машины. Его высохшие губы были приоткрыты. Он жадно хватал горячий раскаленный воздух, с каждым вздохом вздрагивая, корчась в судорогах. Ног не было выше колена. Жаркое беспощадное солнце вытягивало из него последние капли крови. Перемотанный в спешке в грязное кровавое тряпье, в луже крови, он медленно умирал, закатив пустые, полные слез и боли глаза. Его душа готовилась покинуть эту грешную землю.
– Аля, Аля, бисмилля... Аля, бисмилля, Рахим», – шептал он в забытье молитву, обращаясь к своему богу.
Иванов поднял Ибрагима за голову. Его смолянисто-черный ежик, выбившийся из-под кожи, стал белым, казалось, что из глаз его капали мутные седые слезы.
– А-а-а-а, – его голос дрожал, хрипел, булькал.
– Ну, ну, ну, что ты, братишка. Все хоп, все хоп, бача, мы с тобой, мы рядом.
Ибрагим с трудом открыл один глаз, пытаясь выдавить усмешку.
– Оставь меня, мне крышка, я умираю, – захрипел он, прокусывая до крови свои высохшие бледные губы.
– Молчи, бабай, молчи, я тебя прошу, – закричал Иванов, приподнимая податливое полумертвое тело солдата. Волоком потащил его к БТРу, постреливая короткими очередями из своего автомата. – Одеса, прикрой отход, – крикнул он, заметив, как отчаянно отбивается хохол от бегущих по пятам духов, окружающих их плотным кольцом. – Вместе сюда попали, вместе и подохнем. И не тебе решать, дружище, что мне делать. Я сейчас за ротного и за отца родного. Молчи, не теряй силу. В крепости мы тебя спасем, дружище, – прохрипел он, пряча свои глаза от Ибрагима, не в силах сдерживать крик, рвавшийся у него из груди. – Мы с тобой в Ташкенте гульнем, братишка. Ты меня слышишь, бабай? Ты только не умирай, держись, сейчас мы поедем, сейчас, – повторял Иванов, не замечая слез, которые заливали его лицо. – Помоги, – крикнул он, обращаясь к Сергею, приподнимая бездыханное тело солдата. – Ты же мне обещал, – завопил он, – ты же мне обещал, ты же мне обещал! Нас и так осталось шесть человек! Ты хочешь так просто уйти? Ты уже это сделал! Молча!!
Иванов прижал безжизненное тело Ибрагима к своей груди, стиснул зубы и завыл, как раненный зверь. Его лицо исказилось в страшной гримасе.

– Пять, – проговорил он, – а было шестьдесят. Было шестьдесят, а стало пять! Сколько было, и сколько осталось!
– Саня! – крикнул хохол, – хватит, хватит! Не терзай себя, уже все кончено.
– Гос-по-ди, ты не прав, ты не можешь поступить так. Я сирота, у меня нет никого, ни дома, ни мамы, только жизнь моя одинокая, никому не нужная, жалкая, беззащитная. Ты не можешь бросить меня здесь, господи! Ты жизнь не забирай мою последнюю! Для чего я в тебя верил, для чего я тебя прятал в своем сердце, Господи?
Иванов достал из-за пазухи маленькую нагрудную иконку, сильно сжал в руке, так что послышался хруст поломанной вещи.
 – Как мне жить после всего этого, Гос-по-ди? Как мне жить? – Он повалился на бок и обхватил руками мертвое тело Ибрагима.
– Жми, Одеса, – закричал Сергей, не выпуская из затекших рук стальной курок станкового пулемета. Машина дернулась, захрипела.
– Ну, ну, родная, давай, – взмолился Одеса. – Выноси, я тебя прошу, милая, родненькая! Я тебя прошу!
Двигатель заревел, как будто услышал голос солдата. Боевая машина резко тронулась с места, вырывая куски земли, оставляя за собой столб пыли и свист преследовавших по пятам пуль и снарядов.
Истерзанная броня висела клочьями, зияя глубокими пробоинами. Машина петляла по узкой разбитой дороге, содрогаясь от взрывов, попадая разбитыми колесами в воронки от мин, уносила в своем чреве подальше от смерти хрупкие человеческие жизни. Рычала, грызла, с трудом проглатывала последние километры. Завалившись на бок от взрыва, затихла, заливая алой  солдатской кровью афганскую землю.
И налетели, как саранча, враги. И стали рвать в клочья, в клочья бездыханные мертвые тела солдат, забыв о том, что Бог создал человека, не зверя, и жизнь дал ему, и наказал беречь землю большую. И не предали земле их они, люди жестокие. И не могли они понять, что жизнь свою отдали за светлые дни солдаты русские. И рвали их, резали, кромсали клинками и ножами тела их забытые и никому не нужные. И некому было их защитить от варварской руки и от палящего солнца. И птицы ждали своего, кружась над долиной. А враги ухмылялись, надевая на кровавые нити уши и пальцы. Ведь за каждого шурави платили деньгой – и за мертвого, и за живого. И были они разменной монетой в этой стране. И заливали они кровью своей сухую землю. И зарыдали матери о сыновьях своих, когда черные вороны закружили над их головами. И выросли кладбища, безликие и молчаливые. И застыли лица юные, жизни не знавшие. И не родились на свет дети их, в утробе оставшиеся.
Сергей лежал на дне переломленной надвое машины, как спичинка из того коробка, что держал в руках недавно, обугленной, обгоревшей, растерзанной, один.
«Если я думаю, значит, я живой, а если я живой, значит, я могу открыть глаза, – пронеслось в голове Сергея. Ему показалось, что вокруг тихо. – На самом ли деле так или я уже на том свете, в раю?» Он попытался напрячь мышцы пальцев и пошевелить ими. Он почувствовал свои затекшие окаменелые руки, услышал внутри своего тела хруст и скрип, и какой-то железный писк, как будто камнем провели по мокрому стеклу, оставляя за собой только один нудный звук этой работы. Только сейчас он понял, что ему тяжело дышать и кто-то прижал его. Но эта тяжесть была неподвижной. С трудом высвобождая руку из-под себя, он нащупал мокрую липкую гимнастерку.
«Глаза мои не видят ничего, я ослеп и ничего не могу понять и рассмотреть...»
Продолжение следует ... Новый проект фото - повесть "Шурави бача" откроет вам все тайны Афганской войны, глазами солдата !! Подписывайтесь, ставьте лайки, делитесь с друзьями в социальных сетях!! Читайте с удовольствием!! С уважением, автор!!