Спешите делать добро

Фридрих Иосиф Гааз (1780-1853), немец по национальности, в 1806 году приехал в Россию. Позади – два университета, Иенский и Геттингенский, работа врачом в Вене. Уже в 1807 году он назначается старшим врачом московского госпиталя имени императора Павла I. В 1809 – 1810 годах Гааз совершает поездку на Кавказ, там он открывает минеральные источники, что привело к основанию курортов Ессентуки, Железноводск, Кисловодск. Он считается основателем российской курортологии. В 1812 году Гааз стал хирургом в действующей русской армии и прошёл с ней до Парижа.

После войны Гааз заезжает в свой родной город Мюнстерэйфель и застаёт всю семью у постели умирающего отца. Проводив его в последний путь, Гааз всё же решает вернуться в Россию. Здесь он, наконец, учит русский язык (до Отечественной войны он говорил только на немецком и латыни) и становится Фёдором Петровичем. Он занимается частной практикой и, несмотря на огромное число больных, которых он лечил совершенно бесплатно, вскоре становится весьма зажиточным господином: у него своё имение, суконная фабрика, дом в Москве, четвёрка белых лошадей, обычно запряжённых цугом…

Одевался Фёдор Петрович старомодно, по давнишней немецкой моде: фрак неизменного покроя, белое жабо, короткие панталоны да башмаки с пряжками.

В 1825 году московский генерал-губернатор светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын предложил Гаазу занять должность московского штадт-физика (главного врача). Фёдор Петрович долго раздумывал над этим предложением, но когда, наконец, согласился, взялся за новое дело со свойственным ему рвением и честностью, за что вскоре и поплатился. На него посыпались доносы и кляузы, в которых ему в вину ставилось всё, от его иноземного происхождения до того факта, что он отдавал своё жалованье штадт-физика своему смещённому предшественнику. Через год Фёдор Петрович был вынужден оставить эту должность и вернуться к частной практике.

Так и жил бы дальше спокойно этот добрый и честный доктор, но в 1828 году по настоянию всё того же генерал-губернатора Голицына (героя Отечественной войны 1812 года, в течение четверти века успешно управлявшего Москвой) в Москве был учреждён губернский тюремный комитет, и князь Голицын лично и очень внимательно подбирал его членов. В 1830 году Гааз был назначен членом комитета и главным врачом московских тюрем. Это назначение в корне изменило жизнь Фёдора Петровича.

Московский генерал-губернатор светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын
Московский генерал-губернатор светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын

Близко ознакомившись с положением осуждённых, Гааз пришёл в ужас: больным отказывали в помощи, беспомощным – в защите. После суда заключённые лишались всех прав, в том числе и права на действенную медицинскую помощь.

Говоря о Гаазе, нельзя не вспомнить ещё об одном удивительном человеке. Джон Говард, английский филантроп и ТЮРЬМОВЕД (так о нём говорится в энциклопедическом словаре) много лет посвятил облегчению участи заключённых. Обследуя тюрьмы разных стран, в 1781 году он прибыл в Петербург, посетил Кронштадт, Москву, Вышний Волочок, Тверь. В Петербурге его встретил посланный от императрицы Екатерины II с приглашением во дворец; но Говард это приглашение отклонил, мотивируя свой отказ тем, что цель его прибытия — посещение тюрем, а не дворцов. В то время Россия была единственной страной, отказавшейся от смертной казни. Говард недоверчиво относился к отмене её Елизаветою Петровной и убедился, что наказание кнутом, которое он имел случай наблюдать, вполне может заменить смертную казнь. Во время своих путешествий Говард обращал внимание и на благотворительные учреждения, главным образом на больницы. Во многом благодаря его усилиям было проведено разделение тюрем на отделения мужские, женские и для малолетних преступников, а также введение обязательного кормления всех заключенных. Ранее мужчины, женщины, старики и дети сидели в одной камере, независимо от тяжести преступления, не давалась баня, всё кишело вшами и блохами. Заключённых не кормили, они жили за счёт того, что им приносили родственники или чем делились сокамерники. Если заключённый сидел в камере один, он мог умереть от голода, это было в те времена в порядке вещей как в России, так и Европе.

Джон Говард посещает тюрьму
Джон Говард посещает тюрьму

Один-два раза в неделю из московской пересыльной тюрьмы на Воробьёвых горах отправлялись в Сибирь этапы заключённых. Много лет при этих отправках присутствовал Гааз. Более всего его поразил своей жестокостью так называемый «прут»: если каторжники шли поодиночке, скованные ножными кандалами, то преступников помельче конвоировали при помощи арестантского прута. На один прут нанизывали по дюжине человек, как попало, без учёта физического состояния, пола и возраста арестантов. Прут запирался на замок, ключ имелся только у начальника конвоя. Часто заключённые просили стражников сжалиться над ними и вести их, как каторжников, в кандалах, но конвой редко шёл на это. После долгой борьбы Гааз добился всё же упразднения этого варварского «девайса». Добился он и облегчения кандалов, которые прежде весили пуд, а стали весить всего три фунта (1200 граммов), и просил перековывать в облегчённые кандалы всех арестантов, пересылаемых через Москву. На это он обещал дать – и дал! – деньги «добродетельных людей». Нужно ли говорить, что деньги на облегчение участи заключённых шли главным образом из кармана Фёдора Петровича. Следует добавить, что Гааз сам примерял придуманные им кандалы и неделями ходил в них, стараясь сделать их максимально удобными для передвижения по этапу. Увидев, как много зимой прибывало заключённых с обмороженными конечностями из-за того, что к этим конечностям прикасалось голое железо, доктор Гааз предложил обшивать кандалы изнутри кожей. Он добился и этой «поблажки» заключённым, но чего это ему стоило, знал лишь он сам. Тюремные власти и рядовые тюремщики встречали эти нововведения в штыки. Командир внутренней стражи Капцевич, например, называл Фёдора Петровича не иначе как «утрированный филантроп», и, едва князь Голицын, державший сторону доктора, отлучался из Москвы, конвоиры норовили надеть на арестантов тяжёлые кандалы. Поэтому каждый этап чудаковатый доктор посещал лично и добился даже того, что на дряхлых и увечных вовсе не стали надевать цепей. Гааз настоял также на том, что не лишённым прав состояния перестали брить половину головы, как это делалось прежде, эту «причёску» оставили только ссыльнокаторжным.

"Арестантский прут"
"Арестантский прут"

Особенно тяжёлое положение во все времена складывается с питанием заключённых. И без того скудный арестантский паёк разворовывается ещё на пути превращения казённых денег в продовольствие. А когда в 1847-48 годах было решено временно урезать и это жалкое довольствие, Гааз внёс «от неизвестной благотворительной особы» 11000 рублей в комитет для улучшения пищи содержавшихся в пересыльном замке.

Ещё ранее Фёдор Петрович упросил Голицына дозволить ему лично свидетельствовать состояние здоровья всех находившихся в Москве арестантов и подчинить ему в этом отношении полицейских врачей, небрежно относившихся к этому делу; ходатайство его было уважено. В 1832 году его заботами и на им же собранные средства на Воробьёвых горах была устроена для арестантов больница на 120 кроватей, которая и поступила в его непосредственное заведование. Здесь мог он оставлять несчастных на некоторое время в Москве "по болезни", мог снимать с них кандалы и давать им возможность собраться с силами перед «владимиркой». Но не только для больных и слабых, а вообще для всех пересыльных он выхлопотал разрешение останавливаться в Москве на неделю. В течение этой недели Гааз посещал партию не менее четырех раз. Он выхлопотал также разрешение устроить на другом конце Москвы, а именно за Рогожской заставой, полуэтап, так как первый переход от Москвы до Богородска был очень длинен. Вот к этому-то Рогожскому полуэтапу подъезжал каждый понедельник, рано утром, Фёдор Петрович в своей старомодной, всей Москве известной пролётке, доверху нагруженной припасами для пересыльных. Он обходил арестантов, раздавал им припасы, ободрял, напутствовал их и прощался с ними, часто даже целуя тех, в которых успел подметить «душу живу». А нередко можно было видеть, как он — во фраке, с Владимирским крестом в петлице, в старых башмаках с пряжками и в высоких чулках, а если это бывало зимой, то в порыжелых высоких сапогах и старой волчьей шубе — шагал несколько вёрст с партией, продолжая свою беседу со ссыльными. Такое отношение к арестантам возбуждало много неудовольствий против Гааза, и их последствием было то, что в 1839 году он был совершенно устранён от свидетельствования пересыльных. Но, опираясь на своё звание и право директора тюремного комитета, Гааз так же аккуратно продолжал посещать пересыльную тюрьму и так же горячо заступался за "своих" арестантов. Его упорство и настойчивость наконец утомили его противников: на него махнули рукой и стали смотреть сквозь пальцы на его деятельность.

С любовью и глубоким уважением арестанты относились к «своему святому доктору», и за всю его службу при тюрьме ни одно грубое слово не коснулось его слуха даже в камерах самых закоренелых преступников, к которым он входил спокойно и всегда один.

В 1836 году его трудами и на пожертвования, собранные им же, была устроена школа для арестантских детей при пересыльной тюрьме. Гааз очень любил детей, часто посещал эту школу, ласкал детей и следил за их успехами. Он заботился также о духовном просвещении арестантов и постоянно хлопотал перед комитетом о раздаче им Евангелия и книг духовно-нравственного содержания. Гааз на свои собственные средства издал книжку под заглавием: "А. Б. В. христианского благонравия" и раздавал её всем проходившим через Москву ссыльным. В этой книжке автор убеждает читателя не смеяться над несчастием другого, не гневаться, не злословить, а главное — не лгать.

Доктор Гааз осматривает заключённых
Доктор Гааз осматривает заключённых

Благодаря самоотверженным усилиям Фёдора Петровича возникла «полицейская больница для бесприютных» (ныне Александровская больница в Москве), которую народ называл Гаазовской.

Не доверяя служителям правосудия, Фёдор Петрович зачастую сомневался в справедливости выносимых приговоров. В таких случаях он настойчиво хлопотал о помиловании. Однажды ему пришлось поспорить на эту тему с самим митрополитом Филаретом, которому надоели постоянные просьбы Гааза. «Вы всё говорите, Фёдор Петрович, – возмущался митрополит, – о невиновных осужденных, но таких нет! Если человек подвергнут каре, значит, есть за ним вина». – «Да вы забыли о Христе, владыка?» - вспылил Гааз. Окружающие притихли, ибо никто не смел возражать такой особе, как митрополит. Однако после минутного молчания священник смиренно произнес: «Нет, Фёдор Петрович, не я забыл о Христе, а, видно, Христос меня оставил», и, поклонившись, вышел.

Митрополит Филарет
Митрополит Филарет

Однажды князь Щербатов, в ведении которого находилась тюремная больница, принялся сурово выговаривать ему «за мягкотелость и бесхарактерность». Федор Петрович долго оправдывался, но, наконец, исчерпав все доводы, подавленно умолк. Однако, когда князь категорически потребовал не принимать новых «лишних» больных, Гааз обречённо встал и вдруг, опустившись перед Щербатовым на колени, заплакал. Потрясённый князь ни на чём больше не настаивал.

Когда Николай приезжал в Москву, он посещал и тюрьмы. Главный тюремный врач Фёдор Петрович Гааз его сопровождал. Как-то один из тюремщиков доложил царю: «Ваше величество! А вот Фёдор Петрович держит в лазарете старика, осужденного на каторгу. А старик здоров и давно должен идти по этапу». Николай I грозно повернулся к Гаазу: «Это правда, Фёдор Петрович?» Гааз грохнулся на колени. Царю стало как-то неудобно; всё же Гааз почти на 20 лет его старше: «Ну, полно, Фёдор Петрович! Вижу, что ты раскаиваешься, и прощаю тебя». Гааз не встаёт. «Что тебе еще надо, Фёдор Петрович? Я же тебе сказал, что прощаю тебя». «Ваше величество! Помилуйте старика - он невиновен». – «Ну, Фёдор Петрович! Ну, Фёдор Петрович! Будь по-твоему».

Памятная марка в честь 225-летия Ф.П. Гааза
Памятная марка в честь 225-летия Ф.П. Гааза

Герцен, часто бывавший на Воробьёвых горах, оставил такое воспоминание о Гаазе:

«Доктор Гааз был преоригинальный чудак. Память об этом юродивом и повреждённом не должна заглохнуть в лебеде официальных некрологов, описывающих добродетели первых двух классов, обнаруживающиеся не прежде гниения тела.

Старый, худощавый, восковой старичок, в чёрном фраке, коротеньких панталонах, в чёрных шёлковых чулках и башмаках с пряжками, казался только что вышедшим из какой-нибудь драмы XVIII столетия. В этом grand gala похорон и свадьб и в приятном климате 59° северной широты Гааз ездил каждую неделю в этап на Воробьёвы горы, когда отправляли ссыльных. В качестве доктора тюремных заведений он имел доступ к ним, он ездил их осматривать и всегда привозил с собой корзину всякой всячины, съестных припасов и разных лакомств - грецких орехов, пряников, апельсинов и яблок для женщин. Это возбуждало гнев и негодование благотворительных дам, боящихся благотворением сделать удовольствие, боящихся больше благотворить, чем нужно, чтоб спасти от голодной смерти и трескучих морозов.

Но Гааз был несговорчив и, кротко выслушивая упрёки за «глупое баловство преступниц», потирал себе руки и говорил: «Извольте видеть, милостивый сударинь, кусок клеба, крош им всякой даёт, а конфекту или апфельзину долго они не увидят, этого им никто не дает, это я могу консеквировать из ваших слов; потому я и делаю им это удовольствие, что оно долго не повторится».

Гааз жил в больнице. Приходит к нему перед обедом какой-то больной посоветоваться. Гааз осмотрел его и пошел в кабинет что-то прописать. Возвратившись, он не нашел ни больного, ни серебряных приборов, лежавших на столе. Гааз позвал сторожа и спросил, не входил ли кто, кроме больного? Сторож смекнул дело, бросился вон и через минуту возвратился с ложками и пациентом, которого он остановил с помощию другого больничного солдата. Мошенник бросился в ноги доктору и просил помилования. Гааз сконфузился. «Сходи за квартальным, - сказал он одному из сторожей. – «А ты позови сейчас писаря». Сторожа, довольные открытием, победой и вообще участием в деле, бросились вон, а Гааз, пользуясь их отсутствием, сказал вору: «Ты фальшивый человек, ты обманул меня и хотел обокрасть, бог тебя рассудит... а теперь беги скорее в задние ворота, пока солдаты не воротились... Да постой, может, у тебя нет ни гроша, - вот полтинник; но старайся исправить свою душу - от бога не уйдешь, как от будочника!

Тут восстали на Гааза и домочадцы. Но неисправимый доктор толковал своё: «Воровство - большой порок; но я знаю полицию, я знаю, как они истязают - будут допрашивать, будут сечь; подвергнуть ближнего розгам гораздо больший порок; да и почём знать - может, мой поступок тронет его душу!»

Домочадцы качали головой и говорили: «Er hat einen Raptus» (он человек с причудами); благотворительные дамы говорили: «C′est un brave homme, mais се n′est pas tout a fait en regie la» (это человек честный, но тут вот у него не все в порядке), и они указывали на лоб. А Гааз потирал руки и делал своё». (А.И. Герцен. «Былое и думы»)

В книге о докторе Гаазе известный юрист и сенатор А.Ф. Кони пишет: «Несмотря на то, что филантропическая активность Гааза пришлась на время наиболее сильной бюрократической рутины, результаты его деятельности огромны».

В одном из этапов через Воробьёвы горы шёл и Достоевский. В романе «Идиот» есть строки, посвящённые доктору Гаазу, а сам князь Мышкин – это персонаж, писаный с Фёдора Петровича.

Князь Мышкин. Художник - Илья Глазунов
Князь Мышкин. Художник - Илья Глазунов

«У Гааза нет отказа» - сложили о нём поговорку любящие его арестанты. Но давалось это чудаковатому немцу дорого. Не стало дома в Москве, не стало фабрики, не стало имения… Куда делись белые лошади? И свой выезд продал Фёдор Петрович, а когда благотворители подарили ему новую пролётку и лошадей, он и их продал, а деньги пожертвовал в тюремный комитет. Ездил он на паре старых кляч, а когда одна из них совсем делалась худа, он оставлял её при конюшне «доживать» и покупал другую.

Гааз помогал бедным и пользовался достаточно оригинальными методами, подбрасывая кошельки, как святой Николай Мирликийский. Доктор делал это тайно, но несколько раз был узнан по высокому росту и старой волчьей шубе.

Мемориальная доска на школе в Кёльне
Мемориальная доска на школе в Кёльне

Фёдор Петрович Гааз скончался 16 августа 1853 года. В последний день своей жизни, когда боль стала нестерпимой, доктор приказал раскрыть настежь двери квартиры и принимать всех, кто ещё нуждается в его утешении и помощи. К умирающему приехал проститься московский митрополит Филарет.

Хоронили Гааза на казённый счет. Гроб с телом доктора несли на руках от Покровки до Введенского кладбища в Лефортово. Его провожала огромная толпа - двадцать тысяч человек. Тогдашний московский генерал-губернатор граф Закревский послал сотню казаков под командованием ротмистра Кинского с приказанием «разогнать чернь». Но, подъехав к похоронной процессии, ротмистр, потрясённый видом искреннего горя простых русских людей, слез с лошади, приказал казакам возвращаться в казармы и пешком пошел за гробом.

Узнав о смерти своего любимого доктора, каторжане на Нерчинских рудниках приобрели на свои деньги икону святого Феодора Стратилата.

После смерти Гааза в скромной квартирке нашли плохую мебель, поношенную одежду, несколько рублей денег, книги и астрономические инструменты; последние были единственной слабостью покойного, и он покупал их, отказывая себе во всём: после тяжёлого трудового дня он отдыхал, глядя в телескоп на звёзды.

Могила Фёдора Петровича сохранилась до наших дней. На памятнике в виде камня выбиты его знаменитые слова, которым он следовал всю свою жизнь: «Спешите делать добро!».

Могила доктора Гааза на Введенском кладбище(Москва)
Могила доктора Гааза на Введенском кладбище(Москва)