«Пиковый туз». Глава 13

22.06.2018

В просторном холле особняка терялись даже большие, в рост человека, бронзовые часы. Длинная стрелка нагоняла короткую. Полночь близится. Мармеладов отрешенно рассматривал маятник. Тик-так, тик-так, тик-так… В таком же неотвратимом ритме стучит кровь в голове убийцы. Скоро он нанесет новый удар, в этом сомнений не было. То, что совпало трижды подряд, наверняка произойдет снова. А уберечь жертву нет никакой возможности.

— Мы не знаем, кто за этим стоит. Не догадываемся, зачем он это делает, — сыщик-любитель подгонял свои мысли, словно резвых судейских коней, но впереди постоянно возникал обрыв и скакуны обреченно падали в бездну. — А самое скверное, не до конца понимаем, как убитые фрейлины связаны между собой. В окружении княжны четырнадцать девушек. С какой радости выбор пал именно на этих трех?

— Это я выяснил, да забыл сказать. Арест, крик, кутерьма, — развел руками Митя. — Катенька…

Он огляделся в поисках Закревской, но та убежала к себе в комнату, рыдать и молиться за брата.

— Катенька сообщила: эта троица была крайне близка с графом Ожаровским. Больше никаких общих кавалеров из сегодняшних гостей у них не наблюдалось.

— Ожаровский? Поляк?

— Да, приехал из Варшавы три года назад и с тех пор неразлучно близок с Варей, Машей и Лизаветой. Поправлюсь, был близок. Ну-как с ним произошла через это та же беда, что и с Ковничем?! Представь, молодой красавец, и вдруг стариковская немощь. Вот и повод для жестокой мести.

Они поспешили в картежную комнату. Арест Андреева, против ожидания, не вызвал ажитации. Гости не поняли произошедшего, сошлись во мнении, что заезжал кредитор и увез моряка, требуя оплаты векселей. В высшем свете на подобные мелочи давно внимания не обращают. А вот за большой игрой наблюдали с интересом, все обступили стол, за которым резались в штос. Банк держал полковник Ковнич, понтировал юный князь Апраксин. Заветная карта ложилась поочередно, то слева, то справа, соответственно он выигрывал ровно столько, сколько проиграл. Это безмерно раздражало, поэтому его светлость раз за разом повышал ставку.

— Какую карту загадал? — поинтересовался Митя у ближнего зрителя.

— Туза, — коротко ответил тот.

— Пикового? — уточнил Мармеладов.

— Нет, князь играет червонного. Сердце выбрал, ставит на любовь!

— Зря, — прокомментировал другой зритель. — Кому везет в любви, не повезет в картах.

— В таком разе, учитывая амурные проблемы Ковнича, сегодня должен выиграть именно он! — спрятал шепот в усах почтмейстер.

Мармеладов, меж тем, добрался сквозь толпу гостей к польскому графу, прошептал пару слов на ухо. Тот удивился, но отошел с ним в уже известную нишу возле дальнего окна. Секундами позже туда подоспел и Митя.

— Убитые фрейлины? — переспросил Ожаровский.

Это был высокий красавец лет тридцати, со светлыми, вьющимися волосами и аккуратно подстриженной бородой. Бархатный фрак он носил зеленый, а галстук закалывал булавкой с изумрудом. Франтоватый жилет золотой парчи довершал классическое обличье гуляки и повесы.

— А кто вам сказал, что они убиты? — насторожился Мармеладов.

— Да вы же и сказали.

— Отнюдь! Я употребил другое слово: «почившие».

— Может быть, кто-то из гостей обмолвился.

— Не сообщали гостям.

— Или отголосок чужих бесед ветром принесло. Слухом, знаете ли, Москва полнится.

Он оставался спокойным, глаза подобны озеру в тихую погоду, никакая рябь не проскользнет. Лениво растягивал слова, но акцента не чувствовалось.

— Так хорошо ли вы были знакомы?

— Мы выезжали с Варварой на прогулки, с Лизаветой в театры, а с Марией посещали… Ах, да, были на выставке художника Верещагина. Видели вы эту пугающую гору черепов? Словом, много времени проводили вместе. Но это не возбраняется.

— Не о том, все не о том! Любили вы кого-то из них? Ненавидели? Может быть, ревновали? — Мармеладов бросал слова-камешки в озеро, а сам смотрел, не пойдут ли круги.

Поляк невозмутимо зевнул.

— Любовь, ненависть… Архаичные понятия, — ответил он скучным голосом. — Эти несуразицы давно вымерли, как тот громадный ящер, раскопанный в Оксфорде… Динозаврий, кажется. Ушедшая эпоха. Мы живем в более цивилизованном обществе и можем позволить себе отношения, основанные на приязни разумов, а не чувств. Согласитесь, господа, нет ничего переменчивей чувств, а разум — величина постоянная. Держите близких людей в голове, а не в сердце, мой вам совет. Когда союз двух людей логичен, в нем не случится досадных разочарований, не будет горечи и боли измен…

— Как вовремя вы заговорили о боли! — воскликнул сыщик. — Я примеривался, как удобнее спросить и тут вы сами — шмяк, прямо в яблочко. Что, граф, могли бы вы сделать своим подругам больно? Желали этого?

Гляди-ка, зацепил! На щеках Ожаровского зарделись румянцы, а зрачки расширились.

— Истинное наслаждение невозможно без того, чтобы причинить боль приятному тебе человеку, — процедил он. — Хотя если все происходит по обоюдному согласию, то не понимаю, зачем про это знать полицейским ищейкам?

— О, нет, я не из сыскной конторы. К делу об убийстве ваших подруг имею касательство только из любопытства, а по роду занятий литературный критик, — пояснил Мармеладов. — Оттого немного знаком с философскими взглядами одного французского маркиза… Также мне известна эмблема, которую его поклонники носят на виду, чтобы узнавать друг друга — две сплетенные розы, пронзающие друг друга шипами. У вас, граф, такая выбита на крышке карманных часов.

Поляк вздрогнул. От былой скуки в нем не осталось и следа, а голос стал мягким и вкрадчивым.

— Признаюсь, вы меня крайне удивили. Редко встретишь в этой замшелой стране столь просвещенного и проницательного господина. Многие из тех, кто посещает наши особые маскарады, поначалу впадают в крайнюю степень смущения, либо испытывают тошноту. Вы же, уверен, получите непередаваемое удовольствие!

— И что на маскарадах творили со столь приятными вам фрейлинами?

— Плети и розги, зажимы и тиски, связанные руки… Эта троица обожала эксперименты, а пуще всех Лизавета. Она испытывала нечеловеческий восторг, от капель обжигающего свечного воска, растекающихся по ее голой спине. Особенно если за этим действом наблюдали незнакомцы…

Митя не выдержал.

— Господа, наверное, я излишне пьян, — на ногах стою крепко, а речи ваши не понимаю. Неужели может быть, чтобы барышне нравилось, когда ей делают больно?! Положим, в бане, веником березовым отхлестать, куда ни шло, но чтобы… Это ни в какие рамки…

— Вот! Рамки. Вам никогда не хотелось выйти за них? Недавно моряк рассказывал о добродетели папуасов. У них принято подкладывать жену в постель приезжего гостя. Это почетно и никого не покоробит. Разве только если бабища отвратная. А если красивая, то любой пуританин и моралист, вроде вас, тут же воспользуется. Оправдает себя — это не грех, это чтобы доброго хозяина не обидеть.

— Эк вы хватили… С дикарями нас равнять! — обиделся почтмейстер. — В российском обществе мораль куда выше, духовные скрепы прочнее, и свет чаще торжествует над мракобесием.

— Вас с детства обманывали про то, что у морали две стороны: свет и тьма. Правда куда забавнее. В любом противостоянии сталкиваются тьма и тьма, но поди ж ты — обе стороны объявляют светом именно себя.

— Назовитесь светом, заставьте окружающих поверить в чистоту своих намерений. Содержите репутацию в чистоте и блеске. Творите темные дела под маской святого и в белоснежных одеяниях. Но себя не обманете, — Мармеладов покачал головой. — Самому-то изнутри виднее. И пусть даже совесть не заест (мы уже достаточно взрослые люди, чтобы понимать — ее власть над нами слегка преувеличена), но разум возмутится: врешь, сукин сын! От разума злодеяния свои не укроешь.

— Разум — отшельник в пещере, — Ожаровский постучал себя по лбу кончиком пальца. — а о происходящем снаружи ему докладывают чувства. Те еще обманщики. Вы видите, человек извивается от боли. А вдруг это от наслаждения, но ваш глаз несовершенен, чтобы разглядеть разницу? Вы слышите стон и полагаете страдания, между тем более чуткое ухо различит нотки восторга и удовольствия. Люди не доверяющие чувствам…

— Как вы, граф?

— Именно! Те, чей разум способен выйти из своей пещеры и, попирая мораль, заставить всю империю жить по жестким правилам. Русские люди охотно страдают — замечали такое? — и в страданиях находят утешение. Мы воспользуемся этой склонностью. Народ-страдалец — отменная изнанка для владык, которые любят причинять боль.

— Вы неправильно поняли, граф. Русские люди сносят обиды и тычки вовсе не потому, что нравится страдать. У нас особое терпение, но это до поры. Если надавить слишком сильно, то любой народ сломается или по горло в землю уйдет, а наш разогнется, словно пружина, да и отбросит того, кто давить пытался. Спросите Мамая или Наполеона. Подтвердят.

Граф засмеялся и тут пробили часы.

— Прошу меня извинить, вынужден откланяться. Но такой замечательный диалог непременно нужно продолжить. Вы, господин Мармеладов, заезжайте в любое время, обсудим литературные достоинства «Жюстины» или «Жюльетты». И друга своего, дремучего, непременно привозите!

Ожаровский шутливо ударил Митю по плечу белыми перчатками, которые сжимал в руке и направился к парадной лестнице. По пути свернул к столу, на котором княжна Долгорукова оставила несошедшийся пасьянс, и выбрал одну карту. Заложил в манжет правого рукава, после чего не оглядываясь, вышел из комнаты.

— Спорю на любой заклад, что знаю, какая у него карта! — прошептал Митя, подбегая к столу раньше приятеля.

И точно, в самой середине пасьянса не хватало пикового туза.