Солдатский подарок

22.06.2018

Бесконечно тянутся тяжелые больничные ночи. Все вокруг затихло, и я остаюсь наедине со своими болячками, и со своим прошлым. В больнице тускнеет все, в том числе веселая юность, бурные студенческие годы. Десятки тысяч дней, прожитых мною, толпятся хаотично, как незваные гости на чужой пир. На передний план лезут самые пустопорожние дни, как укор моей совести. Минувшее кажется тайгой, где господствует бурелом, валежник и замшелые пни. И вдруг в глубине замкнутого пространства засверкал светлячок.

Когда-то в солдатской молодости я вмешался в ход событий и поспособствовал улучшению бытовых условий сослуживцу, товарищу и просто хорошему человеку и его семье.

Срочную армейскую службу мне довелось нести в авиационном гарнизоне, расположенном в девяти километрах от Охи. По мере того как разгоралась холодная война заокеанские недруги все чаще летали над Охотским морем. Порой, грубо нарушая невидимую границу. Однажды нарушителя засекли над нашей территорией, и командир звена всадил ему струю в брюхо. Не суй свое капиталистическое рыло в наш социалистический огород. Газеты сообщали: неизвестный нарушитель скрылся в сторону моря. На второй день капитана перевели вглубь советской территории.

Для охраны Охинско-Эхабинского месторождения был размещен авиационный истребительный полк. В нем насчитывалось не то 40, не то 60 самолетов. Но для обслуживания и обеспечения боеспособности этого полка выстроили целый гарнизон. Центральное место в нем занимал ОБАТО – отдельный батальон аэродромно-технического обслуживания, который обеспечивал всех военнослужащих всем: от вооружения до иголочки с ниткой. Наша часть называлась так: 155-й отдельный дивизион радиосветообеспечения. Командовал частью инженер-подполковник Есипов Василий Васильевич, человек строгий. Он пользовался правами командира полка и провинившемуся солдату мог припаять 20 суток ареста, что иногда и случалось. Дисциплину необходимо было строго блюсти, потому что без наших средств самолеты не могли выполнять боевые задания и садится на аэродром. У нас были привозные радиостанции, пеленгатор, кодонеоновый светомаяк и целая система фонарей. За время моего пребывания там никаких сбоев в нашей системе не было. Климатические условия соответствовали законам Севера. В конце мая в Охе могло быть 30 градусов жары, а в июне температура воздуха опускалась до +4°. В последний год службы в 1958 году, когда мы уже перешли на летнюю форму одежды 19, 20 и 21 апреля с северо-запада налетел такой свирепый буран, что мы выколупывались до самого мая. Горы снега по обе стороны взлетно-посадочной полосы возвышались до июля. Впрочем, это было обычным явлением.

Одевали нас по северным нормам: зимой выдавали полушубок, валенки и теплое белье. Кормили тоже по северным нормам: на завтрак подавали пончик, обжаренный в масле, кашу гречневую или рисовую с тушенкой, белый хлеб, 30 г масла, кружку кофе или какао со сгущенным молоком. Обед был поскромнее – суп, борщ, рассольник, а на второе каша перловая с тушеным мясом. Завершался обед кружкой компота и солдат подводил итог: компот выпил – день прошел. Ужинали кашей, хлебом и чаем. В дни, когда выдавали денежное довольствие, можно было чем-то отовариться в буфете офицерской столовой. Я брал банку болгарского сладкого перца, удивительный вкус которого мне памятен до сих пор.

Мне казалось, что наш дивизион был менее всего подготовлен к несению службы в бытовом отношении. Гараж наш представлял ограду из трех стен: северную, восточную и западную, крыша была покрыта рубероидом, и в зимних условиях автомобили заводить было очень тяжело, кроме того не было отдельной казармы для учебного взвода. Командир решил построить такую казарму. Зампотех капитан Бобылев выписал в Охинском лесхозе порубочный билет. На лесозаготовку были мобилизованы все наличные силы, и лес мы перевезли к концу пятого дня.

Надо сказать, что охинский лес был труднодоступен из-за гнуса. Достаточно было отойти от взлетно-посадочной полосы метров на 20, как на человека налетали мириады насекомых. Они облепляли все незакрытое пространство человека. Лезли в уши, в нос, в рот, слепили глаза. Поэтому когда мы приезжали в лес, то капитан Бобылев давал нам в ладошку какой-то бяки и мы натирали ею лицо и руки, и могли спокойно работать весь день. Но «гнус» водился не только в лесу, но и в казарме.

С чьей-то зловредной руки и скудного ума решено было в армию призывать юношей, имевших проблемы с законом. Полагали, что здоровая армейская среда перевоспитает городскую шпану. Но армия не является исправительной колонией, у нее совершенно другие функции – готовить защитников Родины, которым доверяется оружие. В нашем хозвзводе оказалось около 10 таких сложных типов, один из них отличался зловредным характером с презрением посматривал едва ли не на каждого солдата, особенно он донимал женатиков. Их было двое – первогодок рыжий Вася Смольянинов и Саня Пучков нашего призыва.

Гнус приставал к Смольянинову:

- Вот ты сидишь здесь, а твоя благоверная скучает дома. Приходит к ней хороший знакомый, приносит бутылочку вина и уже через полчаса шарит у нее рукой за пазухой.

Вася заводился немедленно: «У меня жена честная!»

- А я ж не говорю, что она не честная. Я говорю, что хороший знакомый пришел, что он, сукин сын, не дает житья твоей жене.

Раскрасневшийся Вася убегал в казарму, а Гнус принимался за Пучкова. Пучков спрашивал: «А тебе какое дело до этого?»

Я заглядывал в солдатскую карточку Пучкова. Он сирота, женился на такой же сироте, у них уже росла дочка, они свято блюли свой союз. Пучков службу нес старательно, большую часть свободного времени проводил в учебном классе, и один из первых курсантов получил от гражданской ГАИ права водителя. Машину свою он содержал в образцовом порядке, а однажды его вызвали из строя и зачитали приказ: за образцовое выполнение сложного рейса в зимних условиях рядовому Пучкову объявить благодарность. Пучков не просиживал возле анекдотчиков, не подхохакивал всякой похабщине, в дружеской помощи не отказывал никакому водителю, задушевных друзей у него не было, он был погружен в свой мир.

Гнус тут же затянул свое нытье:

- Вот ты тут, а она там…

Пучков не отвечал. Гнус распалялся. Пучков докурил папиросу, погасил ее, схватил обидчика так, что полетели пуговицы, приподнял его на полметра, шмякнул головой и спиной о кирпичную кладку и бросил на пол. Все ахнули: «Вот это Саня, вот это Пучков!». Пучкову потом заметили: «Ты же его мог убить». Ответ: «Буду я о такую гниду руки марать. Я тряхнул его слегка». Тот Гнус после этого передвигался по казарме медленнее своей тени, совсем не подавал голоса.

Вскоре началось сокращение вооруженных сил и подполковник Есипов всех приблатненных вышвырнул на гражданку, т.е. бросил их в привычную среду.

Оказалось, что в нашем призыве из разных районов южного Сахалина был анивчанин Владимир Иванов – гитарист, закончивший лесотехникум по специальности строитель. Возведение казармы для учебного взвода он взял в свои руки. Работа закипела, каждый свободный от службы спешил на хоздвор, увлекал людей азарт, совместная веселая работа. Стены росли прямо на глазах, уже подумывали о подведении здания под крышу, пора было устанавливать печь. Зампотех Бобылев улыбаясь, подошел ко мне и польстил: «Вы теперь у нас знаменитость. Вам легче будет достать кирпич. Подключите кого надо».

Я действительно однажды стал «знаменитостью». Шла предвыборная компания по выдвижению кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР мастера по добыче Якова Яковлева. Знала его вся Оха, весь Эхабинский нефтепромысел. Привезли его в наш гарнизон руководители района, доверенные лица. Собрание, начавшись торжественно, вскоре стало сникать, ораторы выходили, зачитывали текст по бумажкам. Зал все эти речи пропускал мимо ушей, поскольку они были похожи друг на друга. От нашего дивизиона по предложению замполита майора Васильева слово предоставили мне. Речь моя длилась не более пяти минут. Я вышел к трибуне и начал так:

- Слухом о хороших людях земля полнится. Пройдите вы по людным местам Охи, спросите любого взрослого человека или домохозяйку, кто такой мастер Яковлев, и собеседник вам ответит: замечательный человек! Он не будет излагать цифры о выполнении планов, а скажет, что Яковлев обладает огромной притягательной силой. К нему тянется молодежь, желающая постигнуть свое мастерство. Яковлева окружили такие специалисты, которыми командовать нет нужды, каждый из них знает свою работу в совершенстве. К нему спешат демобилизованные военные, он помогает им устроится на работу, добивается койки в тесном общежитии. Он является образцовым представителем советских инженеров, это образец передовика-коммуниста. Он объединяет людей разных поколений, и тех, кто работал на промыслах в годы войны, и молодежь, и домохозяек.

Все это я высказал с таким пафосом, что сам мастер встал и крепко пожал мне руку, а зал взорвался аплодисментами. Слушателей удивило не содержание моей речи, а то, что она произносилась экспромтом, без бумажки. Так на пять минут я стал «знаменитостью»

Бывая в городе, я заходил в райком комсомола. Отправился туда я и насчет кирпича. Один из секретарей вопрос решил мигом: «Езжай на такой то участок, обратись к такому то мастеру, он тебе закинет в кузов несколько поддонов, на печь хватит с лихвой».

На другой день, после завтрака, оформив путевой лист, мы с Саней Пучковым уехали за грузом. Езды только в один конец было в пределах часа. Я воспользовался ситуацией и спросил:

- Как дела дома?

Он с полминуты молчал, как будто обдумывая сообщить мне домашние новости или нет. Наконец он бросил с досады:

- Плохи дела.

Я спросил участливо:

- Что-то случилось?

- Случилось. Жену выселили из квартиры.

Я привскочил на сидении:

- Такого не может быть!

- Жена уже пятый месяц живет у двоюродной тетки. И написала, что ей даже лучше, поскольку тетка и кашкой ребенка покормит и убаюкает. Найдет всегда для племянницы тарелку супчика. А уж когда я вернусь, тогда и будем разбираться.

Я закипал, во мне бушевали страсти гнева, жажда мести за оскорбленную жену солдата и его самого. Это была пощечина всем нам. Как можно было выселить солдатку с ребенком. Я сказал Пучкову:

- Мне надо обдумать какие меры предпринять. Но даю тебе слово, что шум я подниму на весь Советский Союз.

Как военнослужащий я должен действовать по инстанции: помочь Пучкову написать рапорт на имя командира. Но этот вариант пришлось отвергнуть. Командир напишет военкому, военком примет свои меры, прежнее положение будет восстановлено, а головотяпство спущено на тормозах.

За время обучения в двухгодичном учительском институте я познакомился с журналистами молодежной газеты. Печатное слово мне казалось могучим оружием в борьбе с недостатками нашей неустроенной жизни, а журналисты – рыцарями переднего края. Я узнал, что в каждой редакции от «Правды» до районки имеется отдел писем, который регистрирует всю входящую корреспонденцию, самое важное немедленно докладывается редактору. Штат позволял направить на места корреспондента, и тогда появлялась статья под рубрикой «Письмо позвало в дорогу». Одна из популярнейших газет в наше время была «Комсомольская правда». Ее журналисты выезжали, вылетали в самые отдаленные точки страны, на их публикации вынуждены были реагировать республиканские и областные власти. Как член Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи я имел право обратиться в любую инстанцию, вплоть до ЦК ВЛКСМ, а тем более в ее печатный орган, и первое письмо я сочинил в «Комсомольскую правду».

Я задиристо вопрошал: «Кто защитит жену солдата, который в условиях Севера отлично овладел своей специальностью, и сам является примерным солдатом? Почему местные власти позволяют попирать закон, долженствующий защищать солдатку?» Словом, эмоции в моем письме хлестали через край. Я сообщал прежний адрес и точный адрес тетушки по которому они теперь проживали. Мне даже представлялось, что редактор, прочитав мое письмо, пошлет туда самого расторопного журналиста. Такое же письмо, только более сдержанное я отправил в газеты «Известия», «Красную Звезду», Свердловский обком комсомола и еще куда-то, всего около шести писем. Я вручил конверты почтальону Жоре и попросил, чтобы он при мне проштамповал каждое письмо «Солдатское бесплатно». Пришлось долго помучиться: то я делаю или не то?

Недели через две на стол командира легла телеграмма: «Прошу предоставить краткосрочный отпуск рядовому Пучкову по семейным обстоятельствам. Горвоенком такой-то». Горвоенком не обязан объяснять какие там семейные обстоятельства, а командир части не вправе об этом спрашивать. Я обратился к товарищам, комсомольцам и не комсомольцам: «Давайте сделаем жене товарища солдатский подарок – купим швейную машинку». В охинском универмаге такие машинки стояли в ряд. Стоила каждая всего 900 рублей (после 1960 года – 90 рублей). Я сделал подписной лист и первым внес свое месячное довольствие – 100 рублей, следом откликнулись многие. К концу дня искомая сумма была собрана. С утра я съездил в Оху и привез желанный предмет в готовой упаковке.

Перед тем как вручить подарок, солдаты выстроились. Я вручил Сане подарок и высказал пожелание:

- Пусть жена трусы шьет.

Всегда сдержанный солдат отреагировал тут же:

- Без трусов лучше.

Шутка свидетельствовала, что солдат оживился душой в надежде на скорую радостную встречу с семьей. Перед этим мы заказали казаху Изтургану Калиеву сделать на небольшом листе ватмана дарственную надпись «Семье рядового Пучкова от солдат войсковой части 54940». Худенький Изтурган при помощи обыкновенной ручки и туши умел творить чудеса, мог сделать необыкновенный орнамент, личную печать, подделать любую подпись, в т.ч. командира. Надпись получилась в виртуозном исполнении. Солдат убыл в отпуск.

Ждал я его с нетерпением. Что там произошло? Вернулся он посветлевшим. На вопрос: «Как там дома?», отвечал со сдержанной улыбкой: «Нормально». Рассказчик Саша был никакой, поэтому его впечатления я попытаюсь передать по-своему.

Жена встретила его на вокзале крепким поцелуем, со слезами радости. Обеими руками взяла его свободную руку и стала оживленно щебетать:

- Ты не можешь себе представить какая у нас теперь квартира. Она уже почти вся обставлена мебелью, в ней тепло и уютно, есть небольшой диван, Катенька сама взбирается на него. Имеется ванная комната, каждый вечер я купаю дочь и она сладко засыпает. У меня на работе спрашивают: «Правда у тебя в Москве есть родственник генерал?» Я им отвечаю, что нигде никакой родни у нас нет, тем более в генеральском чине. Не верят: «Если б не было команды сверху, то вам бы никто не дал такую квартиру. Люди годами стоят в очереди».

Саша разделся, снял сапоги, поставил их под вешалку на подстилку, обернул портянки вокруг голенищ. Жена поспешила подать ему тапочки. В прихожей тетушка передала ему дочь для поцелуя, и они пошли осматривать квартиру. Вот ковер, на котором играет Катенька, из соседней квартиры к ней приходят няньки-школьницы; вот стол с четырьмя стульями; а вот зеркало не большое, но и не маленькое, глядитесь молодые – любуйтесь собой.

- Ну а теперь иди в ванную. Там на стульчике чистое белье, пижама твоя доармейская. Вот так включается холодная вода, а вот так горячая. «У вас теперь есть санузел» - говорят мне, а я и не знала, что это такое.

После ужина тетушка удалилась, юная жена прильнула к Саше и со слезами радости заговорила:

- Санечка, не могу поверить, что это все наше, что мы так будем жить!

Утром пришли его два товарища по работе. Поздравили с приездом, положили на стол деньги.

- Это мы пока бригадой скинулись. Ты сейчас поедешь к военкому становиться на учет, затем зайди в нашу бухгалтерию и подай заявление: «Прошу принять на работу на время отпуска сроком 15 дней». Мы уже знаем, что военком продлит тебе отпуск. Да, зайдешь в контору, щелкни каблуками, женщины там расцветут.

В 10 утра Пучков постучал к военкому.

- Войдите.

Солдат отчеканил три строевых шага и доложил:

- Рядовой Пучков в краткосрочный отпуск прибыл.

Военком поздравил с приездом и пояснил:

- Вам с женой выпала редкая удача, вы получили хорошую квартиру. Так сложились обстоятельства. Я продляю тебе отпуск на 5 суток. Больше не могу. Почаще гуляй с дочкой во дворе, чтобы люди видели, что солдат прибыл в отпуск и как Советская власть заботится о семье своего защитника. Обязательно сделайте семейную фотографию и одну подарите мне на память.

Дома молодые все время вспоминали, как начался этот переворот. Жена рассказала: «Однажды под вечер к дому, где жила она у тетушки, подъехала легковая машина и грузовичок. Из легковой машины вышел полноватый человек и обратился к ней:

- Вы такая-то? Подайте паспорт.

Он вложил в него бумажку и сказал:

- Это ордер на квартиру. В ордер вписаны ваш муж, вы и ваша дочь - Екатерина Александровна.

Потом дома они рассматривали эту бумажку и смеялись, что их дочурку называют по имени отчеству.

Крепкие мужики погрузили скудные пожитки, кроватку, пригласили тетушку и поехали к новому месту жительства. Приезжие ахнули – что же они будут делать на таком пространстве. Наутро прибыли две женщины, деловые, внимательные, как потом сказала тетушка, одна из них была из горкома партии, а другая из шахтоуправления. Горкомовская диктовала: в прихожую вешалку, на кухню утварь, посуду, двуспальную кровать для родителей, в гостиную ковер два на полтора метра (с базы выдадут), а вот сюда платяной шкаф, на окна шторы. После ноябрьских праздников сам приедет смотреть».

Таким образом, к приезду мужа квартира была обставлена. Остается добавить, что 15 дней пролетели слишком быстро. Саня с утра конопатил и заклеивал окна – загонял в квартиру тепло, на кухне делал полочки, а перед обедом просил жену: «Принимай работу», после обеда он с дочуркой выходил во двор, прогуливался и иногда за спиной слышал шепот: «Это тот самый солдат». Несмотря на предложение тетушки сходить в кино они по-голубиному ворковали дома, к большинству фильмов Саня был безразличен. Тетушка была частой гостьей у молодых. То у нее выдавался какой-то внеплановый выходной, то она брала «отгул за прогул», то поспешала пораньше, чтобы приготовить ужин, и часто приговаривала: «Сегодня сварю такой борщ, что будете тарелки вылизывать!», и в самом деле, борщ получался превосходный, а еще лучше получался плов из баранины, а то приносила пышные шанежки, а то угощала гостя сибирскими пельменями, а то к свекольнику пекла специальные пирожки с мясом.

Накануне отъезда он зашел к военкому. Тот спросил:

- По возвращению пойдешь ко мне водителем?

Пучков четко ответил:

- Никак нет.

- Молодец, - сказал военком, - тебе надо совершенствовать свою профессию. Желаю тебе счастливой дороги.

На дорогу Сане испекли пирожков и домашнего печенья. На прощание тетушка наставляла его: «Каждый день иди в вагон-ресторан и обязательно съешь тарелку супа». Ребята крепко пожали ему руку, а жена обняла и заплакала. Он поцеловал дочурку и сел в вагон.

Я долго раздумывал над словами своего товарища, откуда со стороны властей такая щедрость? Видимо, местные власти решили: если на их территории случилось такое попрание прав солдатской жены, то они должны исправить чужое головотяпство. Видимо, на самом деле не обошлось без указаний из Москвы. И чтобы показать товар лицом, свою подлинную заботу о молодой семье они сделали невозможное. На случай приезда любой комиссии у них ответ был готов: «Зайдите и посмотрите, как живет жена солдата». Один полковник в папахе ходил по комнатам, смотрел и поздравлял молодых с таким приобретением и, между прочим, проронил, не каждый комбат у нас имеет такую квартиру.

Последняя поездка вместе с Пучковым в Оху состоялось у меня в мае 1958 года. Дел у нас было немного. Заглянув в книжный магазин, где приобрел томик стихов Дм. Кедрина, я заметил, что Саня что-то хочет спросить. Наконец он сказал:

- Я думал, что ты только языком можешь молоть, а мы квартиру получили…

Я ему популярно объяснил:

- Ты глубоко ошибаешься. Квартиру тебе дал горисполком, обстановку приобрело шахтоуправление, а я своими письмами лишь просигналил, что в обществе обидели солдатскую жену, и все государственные и общественные организации встали на вашу защиту.

И даже теперь через 60 лет это обстоятельство меня радует.

Военком правильно заметил нашему солдату, что в этой истории масса случайных, счастливых стыковок, где, видимо, не обошлось без вмешательства высоких должностных лиц, что он стал одним на 10 тысяч счастливчиков, таких как он солдат. Но мне за всем этим видится закономерность, вытекающая из устройства государственности, и поэтому семья Пучковых получила свои блага закономерно, справедливо.

Все фамилии в очерке названы подлинными. Инженер-подполковник Есипов был защитником Москвы. Год рождения его был 1918. Примерно того же возраста был капитан Бобылев, в 1958 году получивший звание майора. Из сослуживцев до сих пор проживает начальник пеленгатора сержант Старостенко Владимир Петрович, заслуженный рыбак-колхозник.

За 60 лет, прошедших с того времени, возможно в моей памяти произошли какие-то деформации, смещение деталей во времени. Все остальное верно, потому что встает в моей памяти живо и ярко.

Константин Гапоненко