В праздничном настроении

22.06.2018

В праздничном настроении мы залетели в какой-то кабак на Цоо; он ещё был открыт. Я в первый раз была на Цоо, и мне почему-то стало как-то не по себе. Там творилось что-то невообразимое… Повсюду, пуская пузыри в блевотине, валялись алкоголики, бродили какие-то бомжи. Разве я знала, что уже спустя пару месяцев я буду проводить здесь всё свое время…

Около шести я поехала домой. Уже лежа в кровати, я в первый раз чуть не напоролась на ужас. На стене у меня висел постер с негритянкой, курившей джойнт.

В верхнем углу плаката было маленькое синее пятнышко, и пятнышко это вдруг начало превращаться в страшную харю какого-то Франкенштейна. Слава богу, я смогла вовремя отвлечься от этого глюка!

На следующий день проснулась полностью мёртвой… Сил встать с кровати у меня не было, я лежала и медленно думала: «Какая же ты, Кристина, должно быть, страшная уродина, что твой первый друг и месяца с тобой не выдержал – убежал!» Я подошла к зеркалу, взглянула на себя… Кошмар! То лицо, которое ещё вчера казалось мне так хорошеньким, таким загадочным, выглядело как лицо настоящей задвиги.

Под глазами, – как траурная повязка, – черная кайма, кожа рыхлая и жирная. А на носу я нашла прыщ!

Я сказала себе: «Всё, – с „Саундом“ покончено! Ты просто не можешь показаться на глаза Атце и компании…»

Всю неделю я пыталась заставить себя не думать и не вспоминать ни о клубе, ни о ребятах. Полностью отказалась от пластмассы, весь день пила только чай с гашишем да забивала себе джойнт за джойнтом. Через пару дней я снова была довольна собой. Я добилась того, что мне, за исключением меня самой, никто не нравился, и я, уж конечно, не была ни в кого влюблена. Я думала, что теперь, когда все мои чувства под контролем, мне нечего бояться встречи с Атце. Я думала, что в «Саунд» мне уже не хочется…

Следующая ночь с субботы на воскресенье показалась мне самой длинной ночью в моей жизни. Я оставалась дома… Первая за многие недели суббота, когда я не пошла в «Саунд»… От телевизора меня тошнило, и я не могла заснуть. Дурь кончилась. В третьем часу пришлось признаться, что без «Саунда» и людей оттуда жить я не могу…

Моя жизнь без них становилась совершенно пустой и бессодержательной.

Прошла ещё одна неделя, близились выходные. Я радовалась наступающей пятнице… Ещё в прошлое воскресенье я решила, что непременно пойду в «Саунд».

Вот и пятница! В праздничном настроении я залезла в ванную, засуетилась вокруг прически и пришла к выводу, что волосы вообще не надо причесывать. Оказалось, что это придает мне ещё больше загадочности…

Я вышла из дому заранее, чтобы успеть купить валиума. Беленькие я запила пивом, забросила вдогонку мандракс, и только тогда двинула в клуб. Оглушенная колёсами, я могла не бояться встречи с Атце. Где-то я раздобыла себе джинсовую шляпу, села за стол, уронила голову на руки и так проспала всю ночь.

Очнулась я оттого, что Детлеф снял с меня шляпу и гладил мои волосы. Спросил, что случилось. Я ответила, что ничего не случилось. Я была настроена чертовски недружелюбно, но было приятно, что он обо мне заботится…

Уже все следующие выходные я провела с ним, и у меня снова появилась причина ходить в «Саунд» – Детлеф.

Это была страшно долгая песня с ним, – по крайней мере, такого взрыва чувств, как с Атце, не было. Сначала мы просто ходили в «Саунд». Вместе. Мы много разговаривали друг с другом. Я стала лучше понимать себя в разговорах с ним. Мы были с ним на равных, и я могла говорить обо всём, не боясь, что он захочет использовать мои слабости. С ним было интересно общаться. Если мы спорили, то он мог переубедить меня, а я его. Нет, конечно, – Детлеф понравился мне ещё в первый раз, когда мы встретились! Но всё же он не казался мне таким крутым типом как, например, Атце, – выглядел он слишком не по-мужски, что ли, как-то уж слишком изящно… Но понемногу я стала замечать, что дружба с Детлефом даёт мне гораздо больше, чем дружба с Атце. Я чувствовала, что влюбляюсь в него от субботы к субботе всё больше, хотя, наученная горьким опытом, сопротивлялась тому, чтобы зависеть от какого-то парня. Но скоро мне пришлось признать, что я влюбилась в Детлефа по-настоящему…

Но – ничего… Я была спокойна, как танк. Причиной этого спокойствия было ещё и то, что я жрала всё больше успокаивающих и только изредка закидывалась стимуляторами. Мне не нравились возбуждающие средства – я ведь и так всеми силами стремилась избавиться от окружающей меня нервозной обстановки. Я хотела мира и покоя! Только иногда, если не удавалось раздобыть валиума, я бодрила себя стимуляторами, – не сидеть же чистой, в самом деле!

А дома мне всё ещё приходилось играть пай-девочку для мамы и её дружка… Я перестала спорить с ними, вела себя в высшей степени прилично. Я просто прекратила бороться – мне стало ясно, что дома ничего не изменишь. И заметила, что жизнь от этого стала только проще…

Рождество семьдесят пятого года – мне было тринадцать с половиной. Почему-то мне показалось, что мои отношения с мамой настолько разрядились из-за моей тупой покорности и обречённости, что я могу доверить ей часть правды. Так я сказала ей, что вовсе не всегда сплю у Кесси, что иногда я провожу ночи в «Саунде», если не успеваю на последний поезд. Такая правда ей, конечно, не понравилась, и она стала читать мне свои обычные морали. Я ответила ей, что это, наверное, не так плохо, если я провожу ночь в дискотеке, а утром прихожу домой вместо того, чтобы как многие дети в Гропиусштадте бухать и бродяжничать. И добавила, что пусть лучше она знает правду – я не хочу ей больше лгать! Она проглотила это…

Честно говоря, у меня уже давно не было желания искренне разговаривать с матерью – мне просто это было не нужно… Но постоянная ложь утомляла меня.

Становилась всё сложнее изобретать правдоподобные истории как бы прилично проведённого вечера. Настоящая причина моей неожиданной искренности была проста, – просто я хотела и Рождество и Новый год встретить в «Саунде», но всё никак не находила под это подходящей легенды… Но я, конечно, рассказывала матери, какое солидное и безобидное место этот «Саунд», и что туда ходят все мои подруги! Кроме того, я поставила ей на вид то, что она и сама может заметить, насколько спокойнее я стала с тех пор, как раз в неделю могу перебеситься…

Тем временем сцена в «Саунде» становилась всё тяжелее и тяжелее. Героин разорвался бомбой… И в нашей компании теперь только и было слышно: героин, героин… Собственно, все были против – перед нашими глазами было достаточно примеров того, как героин ломает людей. Ну а потом наши один за другим стали пробовать. Редко кто останавливался… Так получалось, что героин окончательно разрушил компанию. Те, кто пробовали героин, принадлежали уже к высшей касте…

Я испытывала ужас перед героином. Когда речь заходила о героине, я внезапно вспоминала, что мне ещё только тринадцать. С другой стороны, меня влекло к тем компаниям, в которых кололись. Для меня игловые были настоящими олимпийцами, настоящими богами… Игловые смотрели на нас, анашистов и глотарей, с нескрываемым презрением… Сверху вниз. Гашиш они называли детским наркотиком, и меня страшно удручало, что мне никогда не попасть к игловым, на настоящую сцену. Мне казалось, что этот мой глупый детский страх отрезает мне все пути наверх – я ведь действительно страшно боялась героина. Я точно знала, что дороги назад не будет…

Впрочем, то, что наша компания разваливалась, меня не особенно тревожило – у меня был Детлеф, и всё остальное было для меня не так уж важно. С Детлефом мне всё было нипочем… В следующее воскресенье я пригласила его к себе домой. Я знала, что мамы и Клауса не будет, приготовила ему настоящий обед, и мы сидели за столом, прямо как муж и жена.

Всю неделю я думала о Детлефе и радовалась приближающейся пятнице и «Саунду». В ту пятницу я пришла в клуб ещё чистая, но уже счастливая… Детлеф уже сидел там с какой-то совершенно разваленной подругой. Я подсела к ним. Странно – Детлеф почти не обращал на меня внимания, я заметила, что он зациклен на чем-то другом. И я подумала на секундочку, ну вот, история повторяется, – всё пошло как с Атце! Но нет, конечно, чепуха – эта подруга была уж слишком отвратительна…

А они всё говорили, перебивая друг друга, и до меня долетали только отрывки, из которых я не могла понять настоящего смысла беседы. Речь шла о героине – это я всё-таки расслышала… Вдруг я неожиданно поняла: то ли Детлеф хочет от чувихи героин, то ли она собирается ему его всучить! Меня охватила паника. Я прямо заорала: «Человек…, старик…, да ты… ты просто тронулся! Тебе же только шестнадцать, какой героин, тебе нельзя!!!» Детлеф и ухом не повёл… Я сказала: «Эй, я достану тебе кислоты сегодня вечером. Я тебе много достану! Но, пожалуйста, не делай говна, я умоляю тебя, не делай!» Э, да я просто унижалась перед ним…

Он всё не реагировал, и тут я сделала огромную ошибку, о которой часто потом вспоминала. В панике я крикнула ему: «Детлеф, если ты берёшься за героин, то я больше не хочу ничего с тобой иметь! Всё, вали! Больше не хочу тебя видеть!» И убежала на танцпол.

Да, я всё сделала неправильно… К чему было это цирковое представление? Мне нужно было просто поговорить с ним. Один на один… Я уверена, он послушался бы меня. И мне нельзя было ни на секунду оставлять его одного, потому что он был совершенно обторчен, ещё когда говорил с этой дурой…

Уже через два часа кто-то сказал мне, что Детлеф вмазался. Вместе со своим другом Берндом. Они даже не нюхали! Они просто вот так сразу взяли и вмазались!

Я видела Детлефа ещё несколько раз в ту ночь. Он улыбался мне откуда-то издалека. Он выглядел очень счастливым. Нет, у меня не было желания говорить с ним! Я не хотела к нему. Это была ещё одна по-настоящему кошмарная ночь. Как та суббота, когда я потеряла Атце… Детлеф ушёл! В тот мир, к которому я не принадлежала. Одним ударом, одним уколом всё общее между нами было разрушено!

Я продолжала ходить в «Саунд», а Детлеф скоро нашёл себе новую подругу. Её звали Анги, она была уродливая и бесчувственная. Я знала, что между ними вообще ничего нет. По-моему, они даже не разговаривали друг с другом… Но она была игловой, и в этом было её преимущество. Иногда Детлеф подходил ко мне. А мне было всё равно – он стал мне совершенно чужим. Обычно он стрелял марку или пятьдесят пфеннигов. Не хватает на дозу, понятно… Если у меня были деньги, то я давала.

Воскресные утра были по-настоящему омерзительны. Я ползла разбитая к метро и думала: «Боже, да что же это за говно со мной!» Я потеряла всякие ориентиры в этой жизни. Я не знала, зачем я хожу в «Саунд», зачем вяжусь с наркотой, я не знала, что мне делать, не знала вообще ничего! Гашиш мне уже давно осточертел. Обкуренная хэшем, я полностью уходила в себя и даже говорить не могла. Но мне же нужно было с кем-то говорить, я же так хотела общения! Я хотела кого-нибудь, потому что Детлефа у меня уже не было, стала принимать больше стимуляторов…

Если в субботу я была при деньгах, а на сцене были колёса, меня невозможно было остановить. У меня было плохое настроение, и я вбрасывала два каптагона, три эфедрина, еще пару коффи, то есть кофеиновых таблеток, и заливала всё это пивом.

Если после этого я была слишком взвинчена, мне это тоже не нравилось. Тогда я принимала мандракс и валиум…

Я уже не понимала, как я вообще добираюсь домой. По пути от метро к дому я падала по сотне раз, наверное. Доползала до какой-нибудь лестницы около магазина, садилась там и отдыхала, скорчившись. Потом поднималась и направлялась к следующей точке, где можно было остановиться. От фонаря к дереву, и снова до следующего фонаря. Это был бесконечный путь. Я думала, что так и умру в дороге.

Хуже всего была боль в груди – как будто кто-то буравил у меня в сердце.

На следующее утро, в понедельник, мама не будила меня. Когда она возвращалась с работы, я ещё лежала трупом в кровати, она отпаивала меня чаем с мёдом. Только днём во вторник я могла встать. Я говорила, что простудилась или давление поднялось. Давление у меня и в самом деле часто пошаливало… Я говорила маме, что у других в классе то же самое – переходный возраст, организм растёт и всё такое.

Главное, чтоб она не вызвала врача! Я боялась, врач заметит, что со мной на самом деле… Впрочем, мама и не собиралась вызывать никакого врача. Она всегда выглядела довольной, если я сама предоставляла ей какое-то объяснение своей болезни.

Ну ладно – хватит! После одного из таких воскресений я решила отказаться от аптеки. До следующей субботы я сидела совершенно чистой и чувствовала себя мерзко.

В субботу в «Саунде» я кинула кислоты. Полный ужас. Это был первый раз, когда я напоролась на ужас… Снова появилась франкенштейнова морда на моём плакате.

Мне казалось, что я истекаю кровью. Это длилось часами… Я не могла ни говорить, ни ходить. В воскресенье как-то добралась до клуба, села и пять часов просидела там, думая, что кровь так и хлещет из меня.

После этого глюка я поторопилась спрыгнуть. Никаких таблеток, никакого ЛСД!

На гашиш меня уже совершенно не тянуло. Я глотала только валиум и была совсем чистой. Я думаю, где-то три недели. Это было, прямо скажем, говённое время. Мы как раз переехали в Кройцберг, и жили теперь совсем рядом со стеной. Кошмарный райончик, но аренда там меньше. Теперь у меня уходило полчаса в метро, чтобы добраться до школы в Гропиусштадте – но зато до «Саунда» стало ближе. «Саунд» был кошмарен без наркотиков. Там не происходило вообще ничего, но я упорно продолжала ходить…

* * *

Вдруг, когда в очередное воскресенье я ползком возвращалась домой, город оказался весь завешен яркими плакатами. Огромными буквами – «Дэвид Боуи приезжает в Берлин». Я не могла в это поверить! Дэвид Боуи был нашей общей звездой – крутейшим из всех! Он, его музыка были нашей жизнью! Мы все хотели выглядеть, как Дэвид Боуи. И теперь он в Берлине!

Мама достала мне через свою работу два билета на Боуи. Я уже знала с кем пойду: с Франком. Тут не нужно было и думать – с ним, только с ним! Франк, парень из старой «Саунд»-компании, выглядел копейка в копейку как Боуи. Он даже красился хной под рыжего, и может быть поэтому я решила взять его с собой.

Франк стал первым игловым в нашей компании, и сейчас он плотно сидел на героине. Раньше его называли «Курочкой», ну а теперь просто «Трупом». Потому что выглядел он как настоящий живой труп. Ему, как и всем мальчикам из компании, было где-то около шестнадцати. Для этого возраста у него были совсем уж сумасшедшие понятия. Да – он просто величественно возвышался над миром! Он был настолько крут, что ему уже не приходилось вести себя высокомерно с такими бедными гашишницами, как я. Кроме того, я непременно хотела пойти на Боуи именно с кадровым нарком.

Приближающийся концерт казался мне самым значительным событием моей жизни, и, отдавая Курочке билет, я даже не знала, насколько значительным он окажется. Видно, всё было уже решено за меня… Но, надо сказать, что в последние недели, когда кислота и гашиш уже не волочили как следует, моё отношение к героину несколько изменилось. По крайней мере, все те непреодолимые барьеры между мной и игловыми уже не казались столь непреодолимыми…

В день концерта мы встретились с Курочкой на Герман-платц. Узнать его в толпе было несложно. Второго такого долговязого и одновременно такого тощего человека, как Курочка, не было, наверное, во всём Берлине. Я спросила, что это с ним. Он сказал, всё в порядке – он ещё весит шестьдесят три килограмма. Только что взвесился на донорском обследовании. Курочка зарабатывал на ширево, сдавая кровь.

Несмотря на то, что он выглядел так, как будто недавно умер, и что его руки были полностью исколоты, на сдачу крови его брали постоянно, хотя игловые часто болели желтухой… Ещё в метро я вспомнила, что весь мой валиум остался дома, и сказала Курочке: «Чёрт возьми, старик, мне надо сгонять домой, я забыла валиум! Вдруг я рассыплюсь на концерте!» Честно говоря, я уже и так еле передвигала ноги от колёс, но тут… Всё-таки концерт Боуи!

Курочка сразу увлекся этой идеей. Да, да, надо ехать, сказал он, надо ехать! Я спросила: «А чего это тебя так тянет?» Он всё твердил – давай, погнали, надо ехать. Я посмотрела на него внимательно – всё ясно! Его руки дрожали. Понятно – Курочку ломает! Тут не до шуток.

Тогда я глянула на часы и на пальцах подсчитала Курочке, что мы уже не можем вернуться, потому что опоздаем тогда на концерт. Он сказал, что у него нет ни гашиша, ни бабок – не умирать же ему теперь из-за концерта этого сраного, если он ничего не достанет! Полная засада пойти на концерт Боуи в ломках и даже без валиума, сказал он! Всю крутость с него как рукой сняло. Величественным он мне уже не казался… Нет, я часто видела, как ломает людей, но так близко ещё никогда…

В Дойчландхалле, где проходил концерт, была совсем уж душистая атмосфера.

Весь крутняк был в сборе – все настоящие фаны Боуи! Рядом с нами, с косяком наперевес, сидели американские солдаты. Мы только подсели к ним, и косяк перешел к нам. По кругу. Все были в приподнятом настроении – один бедный Курочка страдал. Он затягивался как пылесос, но всё равно с каждой минутой ему становилось всё хуже и хуже.

Тут вышел Боуи, и концерт начался. О боже, это было что-то невероятное! И когда он запел «It's too late» – «Слишком поздно», меня чуть не хватил удар! Это была моя песня! Уже в последние недели, когда я не знала, что и куда, эта песня просто переворачивала меня. Слишком поздно! И теперь мне стало ясно – это обо мне!

Слишком поздно! Я пожалела о валиуме…

После концерта Курочка уже почти не мог идти. Его кумарило по полной… Слава богу, нам повезло, и мы встретили Бернда – друга Детлефа. Этот вмазался ещё перед концертом! Бернд сказал, что надо что-то сделать для Курочки – да и ему самому один укол не помешал бы.

У Бернда было в запасе два колеса, и мы быстренько загнали их прямо перед Дойчландхалле. Двенадцать марок… Слишком мало, и остальные деньги нужно было настрелять у прохожих. Ну что ж, в этом деле мне не было равных. Я и в «Саунде» умудрялась выпрашивать большую часть денег на наркотики. Теперь нам нужно было добыть как минимум ещё двадцатник. Балду дешевле тридцати на точке нечего было и искать, и я отправилась за деньгами… Стрельба перед Дойчландхалле шла сказочно. Там было полно людей с деньгами – этих типов ещё не успели разобрать. Я подходила со своими обычными стонами: мол, люди добрые, на метро не хватает – деньги так и сыпалась в мою сумку. Бернд купил героину, причём достаточно много – там хватало даже больше, чем на два укола. Героинчик-то был относительно дешёв!

Мысль эта пришла в мою бедную голову молниеносно, я даже не успела задуматься: «Сейчас ты настреляла им на героин, ну так и попробуй, в конце концов, так ли он хорош! Всё – давай, попробуй, и больше не о чем тут думать!» Теперь-то я понимаю, что я свалилась на героин так же естественно, как перезревшая груша на землю. Все последние месяцы я систематически готовила себя к этому решению. А тогда… – что ж, всё сложилось как нельзя естественней: у меня не складывались отношения дома, «It's too late» завела меня, никакие другие наркотики меня уже давно не брали… И героин логично стал лишь очередной ступенью. Да и кроме того, я просто не хотела, чтобы два игловых отъехали, оставив меня одну в этом дерьме… Я тут же сказала обоим, что собираюсь пробовать. Ха, Курочка уже почти не мог говорить, но он просто закипел от ярости! Он захрипел: «Этого ты не сделаешь!!! Ты просто ничего не понимаешь! Героин! Дура! Если ты сейчас сядешь, то скоро догонишь меня. Будешь просто трупом! Увидимся в морге!» Курочка знал, что его называют трупом…

Так что, короче говоря, никакой злой наркоман или дилер не сажал меня – бедную девочку – на иглу, как об этом обычно пишут в газетах. Вообще, я практически никого не знаю, кого бы заразили против его воли. Большинство молодых людей сами приходят к героину – когда созреют. Так было и со мной…

Трудное заикание и бормотание Курочки сделали меня упрямой. Его ломало, он больше не был крутым типом, небожителем, а был просто бедной свиньёй. Причем свинья эта полностью зависела от меня. Я не хотела, чтобы он мне приказывал. Я сказала: «Во-первых, это мой порошок, потому что это были мои деньги. И вообще, заткнись, не болтай ерунды – это во-вторых! Я же не ты! Я полностью под контролем. Только раз попробую, потом всё – конец!» Ох, я не знала ещё, как слаб человек во время ломок! Короче, эти мои слова совершенно убедили Трупа, и рта он больше не раскрывал. Бернд пробовал ещё что-то говорить, но я просто и слышать ничего не хотела, – сказала, что если они имеют что-то против, то пускай отдают мне мою долю и катятся. Тут сдался и он. Мы зашли в какой-то парадняк, и Бернд разделил порошок ровно на три части. Я просто прыгала от нетерпения. Скорей, скорей! Никаких сомнений – ничего! Я хотела попробовать героин немедленно, ну, чтобы меня, наконец, повело нормально! Но шприца я боялась и сказала им: «Не – колоться не хочу. Просто нюхну, пожалуй…» Бернд сказал, что я должна делать, хотя я и так всё давно знала… Из разговоров.

Я с силой втянула порошок через нос и почувствовала его горьковатый привкус. С трудом подавила тошноту, но всё-таки выплюнула много порошка. Приход свалился жутко быстро… В одну секунду все мои руки с ногами стали тяжелыми и одновременно лёгкими. Я стала вдруг бешено усталой, и это было приятнейшее чувство. В одну секунду всё дерьмо убралось из головы. Никакого «It's too late» больше! Это было восемнадцатого апреля семьдесят шестого года. За месяц до моего четырнадцатого дня рождения. Никогда не забуду эту дату…

Курочка и Бернд влезли в машину одного иглового, чтобы там спокойно вмазаться, а я ушла в «Саунд». Теперь меня не пугало быть одной… Мне даже нравилось быть одной. Я была бешено сильная. Я села в «Саунде» на скамейку. Я сидела, скрестив руки. Подошла Астрид, глянула на меня и тут же спросила: «Чёрт, да ты на героине?!» Астрид временно была мой лучшей подругой. Но что за идиотский вопрос! Просто бабий вопрос!

Я вскипела и заорала на неё: «Пошла вон! Давай – гони отсюда!» Сама не знаю, почему я так сорвалась на неё…

Пришли Курочка и Бернд, полностью втёртые. О! – вот Курочка снова был крутым типом! Детлефа в «Саунде» не было… Меня долбил сушняк, и я взяла вишнёвый сок.

При одной мысли об алкоголе мне становилось плохо…

В пять утра Бернд спросил, не хотим ли мы к нему на чай. Мы пошли, – причем я с Курочкой под руку. Вишнёвый сок громыхал, переливаясь у меня в животе. Меня стошнило прямо на ходу. Ну, – я не стала делать из этого проблему, а они оба сделали вид, что не заметили…

Я шла и чувствовала себя, как в новой семье. Мы не говорили много, но я знала, что могу говорить с ними обо всём. Всю жизнь могу говорить… Героин сделал нас братьями и сёстрами… Мы все были равны в этой жизни. Мы были героинщиками!

После стольких жутких недель, я чувствовала, что ещё никогда в жизни не была так счастлива…

Я спала вместе с Берндом в его кровати. Он меня не обнимал. Мы были братом и сестрой, просто героиновыми братишкой и сестрёнкой. Курочка лежал на полу, упёршись головой в кресло. Он лежал так до двух дня. Потом встал, потому что его опять начало долбить. Он должен был организовать себе дозу.

Я чувствовала какой-то странный зуд по всему телу. Я разделась до трусов и начала чесать себя расчёской. Я расчесала себя чуть не до крови, особенно икры.

Меня это не раздражало. Я знала, что игловые чешутся. По этой почесухе в «Саунде» и узнавали своих. Курочкины икры были так расчёсаны, что на них не было видно и кусочка здоровой кожи – просто голое мясо. Он чесал себя перочинным ножом.

Курочка сказал мне перед уходом: «Ну всё, давай, получишь порошок завтра…» для него было как божий день ясно, что теперь мне деваться некуда – я настоящая наркушница, и мне нужен героин. Сказал так невзначай, как что-то само собой разумеющееся, и я почувствовала это… Но я решила повести себя гордо и независимо. Ответила: «Не, оставь! Нормально, если ты мне вернёшь это в четыре недели». В четыре недели…

Я снова заснула. Домой поехала только вечером. В метро неожиданно проснулась моя совесть, и теперь я говорила себе: «Слушай, Кристина, тебе только тринадцать и ты уже на героине. Что-то здесь не так!» Правда, скоро этот слабый голос утих. В конце концов, у меня было время… До первой ломки, – я знала, – мне ещё далеко, я ведь только начала! Целую неделю я была наверху блаженства… Всё шло просто супер! Дома больше не было вообще никаких ссор. Школу я воспринимала совсем уж расслаблено, иногда что-то делала и получала хорошие оценки. В некоторых предметах поднялась с двоек на четвёрки. Я стала ладить с людьми и наслаждалась жизнью… Как-то на неделе заглянула в «Дом». Оказалось, что уже четверо из нашей старой тусовки пересели на героин. Мы сразу организовали свою компанию и стали сторониться других. Вообще, в «Доме» с каждым днём становилось всё больше и больше героинщиков… Героин пришёл в коробки…