Долго и счастливо

27.06.2018

Я вытащил пацана из-под кучи досок и потащил, извивающегося, через двор. Мимо дачного дома, мимо припаркованного под навесом старого синего «Форда» и разбросанных в беспорядке игрушек: в сумеречной весенней дымке они походили на осколки забытого детского счастья.

Калитка скрипнула, когда мы вышли на улицу. Воскресным вечером дачный поселок в тридцати километрах от Москвы будто вымер. Кажется, с начала двухтысячных здесь постоянно живу только я. Остальные дачники забегают на пару дней, на праздники, иногда остаются на несколько недель, наслаждаются природой, жарят шашлыки, убирают огороды и просто безудержно пьют. Чистый воздух, говорят, отлично стимулирует алкоголиков. А затем все разъезжаются, становится тихо и пустынно. Скрип калиток – редкое явление.

- Пустите! – шипел мальчишка. – Зачем вы меня? Что я вам сделал?

Он был белобрыс и костляв. Колотил меня кулаками в бок, дрыгал ногами, пытался вцепиться зубами в плечо. Я тряхнул его, чтобы успокоился, заспешил к своей калитке. Мимолетом подумал, что надо было возвращаться, как и попал к соседям – через сетчатый забор на заднем дворе. Не стоило нестись, задыхаясь, в обход. Впрочем, я слишком стар, чтобы прыгать через заборы, как десятилетний, туда и обратно.

Толкнул калитку, протащил пацана через двор, поднялся на крыльцо. Мальчишка сразу затих. В затылке расплылась тягучая, будто смола, боль. Это давление скакнуло. Куда уж мне, блин, геройствовать?

Рывком втянул пацана в темноту прихожей, захлопнул дверь. Пацан сразу как-то обмяк и больше не сопротивлялся. Понял, наверное, что не убежит.

По коридору налево, через зал, на кухню. Щелкнул выключателем, разгоняя наползающие тени. Усадил мальчишку на табуретку. Закрыл окно, задернул шторы.

Лицо у мальчишки было в крови. Влажные волосы взъерошены. Глаза выпучены.

Он положил руки на оцарапанные коленки (одет был в шорты не по погоде, рубашку с короткими рукавами и сандалии поверх носков). Впился в меня перепуганным взглядом.

- Вы для чего меня сюда притащили? - Голос у мальчишки срывался на шепот.

Я потер подбородок дрожащими пальцами. Пододвинул стул, тяжело на него рухнул.

- Услышал шум, крики, что-то у вас там взорвалось, ну я и… Сосед, как-никак.

Мальчишка устало кивнул, растер пятерней нос, оставив на нем темно-бардовые мазки.

- То есть, вы всех видели, - не спрашивал, а утверждал. – Маму с папой…

- Ага. Что произошло? Что у вас там вообще случилось?

Взгляд мальчишки потускнел. Он шевельнул плечом, осмотрелся, будто оттягивал время перед разговором. Сказал:

- Это все Кристина.

- Твоя сестра?

- Да. Ей шесть лет, она должна пойти в первый класс в сентябре.

- А тебя как зовут?

- Яша. Мне двенадцать, и я уже в пятом.

- Молодец. Чаю будешь?

Надо было немного успокоиться самому и успокоить пацана. Я направился к плите, зажег газ.

- Кристина думала, что она просто играет, понимаете? – внезапно слишком громко сказал Яша. – Я ей сразу сказал, что это опасная игра. А она знаете, что сделала?

- Что?

- Позвала людоеда.

Рука дрогнула, когда я дунул на спичку. От обугленной скрюченной головки поднялся сизый дымок. Сердце все еще колотилось в груди, не желало успокаиваться. Я посмотрел на мальчишку.

Сидит, серьезный, трет оцарапанный подбородок.

- Ты его знаешь? Людоеда. Знакомый какой-то ваш? Кличка такая, да?

- Он большой и лысый, – продолжил Яшка хмуро. - Кристина сказала, что он из сказки про Кота в Сапогах. Только настоящий и пришел ненадолго.

- Откуда пришел?

- Я же говорю, из сказки. Кристина его позвала. Мама пошла спать. Она быстро засыпает, когда выпьет. А папа сидел на кухне. Он сказал, что если мы будем шуметь, то он вышибет мне все зубы, чтобы знал, как управляться с сестрой. Папа включил телевизор и принялся с кем-то ругаться по телефону. Он, когда ругается, потом очень медленно успокаивается. Вот Кристина и позвала Людоеда, чтобы тот за нас заступился, в случае чего, - Яша сделал паузу, шмыгнул носом. – Но он не стал ждать, а сразу пошел к папе. Он не заступается, а есть людей. Странно было бы ожидать от него другого…

***

Петра уволили в пятницу по банальнейшей причине – пил на работе. Ну кого, скажите, у нас в стране вообще увольняют за такое? Максимум – строгий выговор на ковре у начальства, просьба закодироваться и всё такое прочее. А тут, понимаешь, без долгих разговоров предложили написать заявление по собственному. Петр, конечно, взял лист бумаги, подтерся им, плюнул куда надо, да и был таков. Видали мы ваши работы, новые найдем!

В пятницу же вечером взял семью в охапку и отправился за город, на дачу, заливать подступившую депрессию.

Надо было сообщить о произошедшем жене, обозначить, так сказать, позицию. А это значит что? Скандал, вопли, пощечины, угрозы о разводе и о том, что она, мать-перемать, заберет детей и уедет к теще в Калугу. Именно это Петра бесило больше всего. Маруся знала его больное место и постоянно пыталась уколоть сильнее. Чуть что – уеду к теще с детьми, Яшку с Кристинкой больше не увидишь, алкаш, будешь знать, так тебя, да растак!

В первый же день на даче Петр пожарил шашлыки, натопил баньку, выкупал всех хорошенько, пробежал веником по мягким Маруськиным бокам. Она хоть двоих и родила, а красоты не утратила. Есть за что подержаться, где помять. Ну он и помял от души.

Затем, с новыми силами, навел порядок на заднем дворе, повесил антенну, выгреб из комнат килограммы разного хлама, который давно пора было сжечь. Правда, Маруська не дала выбросить кучу разных детских книжек, для Кристинки. Бабушка Нина – родная тётя Петра – жила тут последние десять лет и до самой аккуратно собирала детские книжки в мягкой обложке, которые получала каждый месяц по подписке. Надеялась, что дети заинтересуются, прочтут. Яшка читать не любил, а Кристинка еще не научилась. Бабушка Нина умерла год назад. Сумки с книжками пылились под зеркалом в коридоре. Петр их бы тоже сжег, не оглядывалась, но Маруська настояла. Мол, читать детям полезно. А то вырастут идиотами, в отца.

В воскресенье Петр накрыл стол на открытом воздухе. Съездил в ближайший поселок, закупил водки, красной икры, готовых салатов и маринованного мяса. Детям – мороженное и шоколадки. Гулять, так гулять. Расчехлил последнюю заначку, по старой русской привычке, в надежде, что дальше будет только лучше. Из динамиков автомобильного проигрывателя пел Стас Михайлов, от которого Маруська млела и становилась добрее. Распили первую бутылочку под жирное, горячее мясо. Потом Петр произнес тост за будущее и, выдохнув, во всем Маруське признался. Бил себя в грудь кулаком – признаю, виноват, но о будущем думаю!

Скандала избежать не удалось. Маруська, хоть и опрокинула несколько рюмок, добрее не стала. Под заунывный медляк она влепила Петру пощечину, сообщила, что он алкаш и (как и предполагалось) пригрозила отвезти детей к теще. Посиделки были окончены, мясо остывало в миске, Маруська психанула окончательно и ушла на второй этаж, спать. Раздосадованный Петр долго накручивал себя, ушел на кухню, врубил там телевизор и продолжил пить в одиночестве. На душе скребли кошки. Будущее представлялось серым и безрадостным.

В какой-то момент Петр достал телефон, набрал прежнего директора и принялся кричать в трубку, какой же директор козёл, мудак и вообще. Из телевизора гремел концерт Ваенги, в телефоне кричали, что вызовут полицию, Петр злился и угрожал. Краем глаза заметил какое-то движение. Длинная тень протянулась мимо стола, к телевизору. Повернулся, ожидая увидеть кого-то из детей или – в лучшем случае – раскаявшуюся и всё простившую Маруську.

В дверях стояло странное существо, отдаленно напоминающее человека: ноги короткие и кривоватые, тело большое, непропорциональное, а на плечах крохотная шишковатая голова, лысая, с длинным носом и кривыми зубами. Уродец был обнажен по пояс. Капли пота стекали по желтоватой коже между складок жира и по нависающему над ремнем рыхлому животу. Руки у уродца были длинные, худые и узловатые. По кухне медленно растёкся скверный запах сырой кошачьей шерсти.

- Ты кто такой? – удивился Петр, и это было последнее, что он вообще успел сделать в жизни.

Уродец невероятно ловко бросился вперед, взмахнул руками, будто плетьми, толкнул Петра в плечи и повалил на пол между столом и плитой. Телефон выскользнул из потной ладони. Петр жалобно, по-детски вскрикнул, а уродец, навалившись сверху, нанес несколько мощных ударов по голове и вышиб из Петра дух.

Между пухлых потрескавшихся губ выскользнул мясистый язык, с кончика которого капала желтоватая слюна. Выставив вперед пальцы с острыми изогнутыми коготками, уродец принялся аккуратно, но быстро соскабливать кожу с лица Петра. Очерчивал линии, снимал лоскуты. Кожа сползала с щек, подбородка, с шеи и лба.

Работал профессионально, не позволяя коготкам погружаться слишком глубоко. Пыхтел и постанывал от удовольствия.

Пропихнул пальцы между зубов Петра, подхватил скользкий язык и вырвал его. Петр распахнул глаза, придя в себя, но крепкая ладонь прижала его к полу и зажала рот. Уродец запихнул оторванный язык себе в рот, прожевал. Петр хрипел и извивался, захлебываясь кровью. Срезанная кожа морщилась и сползала с его лица. Уродец же принялся подцеплять когтями кусочки мяса с щек, отрывать их и забрасывать себе в рот. Казалось, это было нежнейшее лакомство, которое ему приходилось пробовать. Прорвал когтем щеку, отрезал большой кусок, обнажив внутреннюю часть рта, зубы.

Чавк-чавк!

Облизнулся.

Вырезал еще один кусочек и тут же съел.

Петр елозил ногами по влажному кафельному полу. Он уже не хрипел, а слабо постанывал. На лице его оставалось все меньше кожи и плоти. Кое-где темнела кость.

В какой-то момент уродец приподнял правое веко Петра, надрезал его и сорвал. Потом всадил коготь прямо в белую мякоть глазного яблока. Глаз лопнул. Уродец наклонился, приоткрыл рот и выпил вытекающую жидкость, шумно чавкая и похрюкивая. Петр взвыл, забился в агонии, а уродец нащупал руками его горло и полоснул несколько раз, вскрывая артерии. Кровь забила фонтаном, но поток стремительно иссяк. Вместе с ним иссякли и силы Петра. Он несколько раз беспомощно вздрогнул, согнул в колене левую ногу и обмяк. Из легких с хрипом выскользнули остатки воздуха.

Уродец склонился над телом, прислушиваясь – жив или нет? – а затем еще минут двадцать ощипывал лицо мертвеца. Вырвал второй глаз, срезал и отбросил в сторону брови, избавился от остатков кожи. Он ел быстро. Зычно отрыгивал. К концу трапезы оставил на голове крохотные кусочки мяса, которые лень было выковыривать. Напоследок похлопал ладонью по влажному черепу, тяжело поднялся и неторопливо направился к выходу, оставляя кровавые отпечатки босых ног.

***

Я понял, что стою с чайником в руке, так и не поставив его на газ. Во все глаза пялился на мальчишку.

- Он просто растворился в воздухе, - сбивчиво говорил Яшка. – Дошел до коридора и исчез в темноте. Вот так запросто. Мы видели с Кристинкой, а потом убежали наверх. Она не хотела больше никого звать.

- И все же позвала? – звуки, вырвавшиеся из моего горла, были хрипловатыми и сиплыми. Я поставил чайник, растер онемевшие пальцы.

Яшка закивал, покосился на окно. Я тоже повернул голову, но ничего не заметил. В желтом свете лампы мое отраженье на стекле казалось вытянутым и непропорциональным. Слишком худой старик.

- Она позвала всех разом. Не подумала. Вернее, Кристинка же верила, что это все игра, сказка. До того, как появился уродец… А после Людоеда пришел Железный дровосек. Пока мы были внизу и смотрели, как людоед ест папино лицо… Дровосек… Он вышел из детской комнаты… И пошел к маме…

Мальчишка всхлипнул. На плите зашипел чайник.

- Давай разберемся, - начал я, понятия не имея, с чего начать. – Как твоя сестра кого-то вообще могла позвать? Что она делала?

- Читала книжки, которая принесла мама, - ответил Яшка. – Где-то родители нашли сумку с книгами для детей. Там всякие загадки, стихи, сказки. Кристина в них рылась целый день. Много же разных красивых. Я тоже себе нашел несколько, про фей и мушкетеров. А она в этом ворохе книг нашла одну со сказками. Такая толстая, в мягкой обложке. «Лучшие сказки» или что-то в таком роде. На обложке нарисована Красная Шапочка с корзинкой. Кристина сразу сказала, что что-то чувствует, когда взяла книгу в руки.

- И что же?

- Не знаю. Что-то необычное. Я не могу объяснить.

- Ты тоже чувствовал?

Яшка кивнул, шмыгнул носом и растер окровавленные губы. Я подумал, что совсем забыл предложить ему умыться. Так и сидит, грязный, испуганный.

- Мне показалось, что книжка будто бьется током. Знаете, как если дотронуться языком до батарейки. Не сильно, но не очень приятно. Вот и книжка так же колола пальцы. Только… немного по-другому. Из нее как будто переходила энергия. Она подзаряжала… Как телефон.

- Хм. Подзарядила?

- Кристину. Она полистала несколько страниц и неожиданно сказала, что у неё есть силы, чтобы позвать тех персонажей, которые были нарисованы в книге. Показала мне картинку с людоедом из «Кота в сапогах». Голодный такой, злющий. Давай, говорит, его позовем. Он-то наведет порядок!

- А вы, стало быть, хотели, чтобы родители больше не ругались?

- И чтобы папа больше нас не бил, - отозвался Яшка. – Напугать его хотели, понятно?

Он насупился, стрельнул глазами куда-то в сторону, пробормотал:

- У вас чайник кипит.

Я быстро отставил чайник в сторону. Окна запотели от пара. На улице стремительно наступала ночь. Ближайший полицейский участок находился в сорока километрах. По моим подсчетам, ехать им осталось еще минут десять. Вернее, надо бы накинуть форменное русское разгильдяйство, но я очень хотел, чтобы люди в форме появились здесь через десять минут, не позже.

Яшка заерзал на табурете и продолжил:

- Я сказал ей, что это плохая идея. Не надо даже пытаться. Я вообще не сильно верю во всякие сказки, снежных людей, там, вампиров. Но от книжки исходил какой-то заряд, точно говорю. И я сразу подумал, что Кристина может позвать людоеда. Почему-то я в это поверил. Попытался отговорить.

- Но она тебя не послушала и позвала, да?

- Да. И еще Железного Дровосека. Он был в следующей сказке. Красивый рисунок. Железный дровосек держал в руках шелковое сердце. Я читал «Волшебника Изумрудного города». Там именно так все и было. Дровосек же хороший.

- А зачем вы его позвали?

Яшка пожал плечами.

- Чтобы он показал нам, как надо любить.

***

Около часа назад я укрывал рассаду помидоров пленкой, когда услышал из дома соседей резкий женский вопль. Он взлетел стремительно до высокой ноты и оборвался. Следом зазвенело разбиваемое стекло.

Я выпрямился, чувствуя боль в пояснице. На секунду потемнело в глазах. В моем-то возрасте нельзя так резко вскакивать!

Я настолько привык, что дачный поселок к воскресному вечеру пустеет и вокруг становится тихо, что на секунду подумал, будто женский крик и звон мне почудились. Но в это время что-то шумно взорвалось.

Окна кухни соседнего дома выходили стороной на мой огород – они разом лопнули изнутри и усыпали блестящими осколками асфальт на заднем дворе.

А потом показалось, что изнутри что-то выскочило. Нечто темное, размытое, бесформенное. Может быть, показалось. А, может, нет…

Я бросился к забору, перелез через него, не сильно-то заботясь теперь о боли в пояснице.

Думал о том, что у соседей взорвался газ. Грохнули баллоны, взрывом высадило стекла и разнесли кухню к чертовой матери. Такое случается иногда, когда нерадивые дачники перебираются жить в загородные дома, не удосужившись проверить всё, как следует.

Запахло гарью и паленой шерстью. Под ногами захрустело стекло.

Дверь на заднем крыльце была открыта. Я пересек крохотную прихожую, вошел в кухню. В клубах черного дыма подмигивал телевизор. Мерзкий, кисловатый запах проник в ноздри, и пришлось зажать нос рукой, чтобы не стошнить. Я сделал пару шагов и понял, что вступил во что-то влажное и вязкое. Нагнулся, и увидел человеческое тело с обглоданным черепом.

И еще много крови вокруг.

Кусочки кожи, похожие на свернувшихся кольцами червячков.

Лохмотья то ли мяса, то ли еще чего.

Оскал желтоватых зубов.

И две глазницы, заполненные до краев кровью. Два крохотных озера.

Меня все же стошнило тогда, на собственные колени. В животе болезненно затряслось и забулькало.

Нихрена это не взрыв баллона с газом! Так не бывает!

Я бросился из кухни в коридор. Дым вокруг взвился встревоженными вихрями. Скорее! Вздохнуть! Из коридора направо, прислонился к дверному косяку, тяжело дыша. Руки тряслись. Заболело в переносице и в висках. Проклятое старческое благородство. Почему, интересно, чем старше становишься, тем больше чувствуешь себя рыцарем на белом коне? Потому, наверное, что ближе к смерти все меньше возможностей совершить какой-нибудь подвиг. А так хочется…

Я побрел по коридору вглубь. Хотелось крикнуть что-нибудь вроде: «Есть кто живой?», но чувствовал, что это выйдет глупо. Заглянул в первую же комнату, толкнув дверь ногой.

Лучше бы не заглядывал.

Кто-то сильно постарался, пытаясь превратить женщину в фарш.

Среди мешанины из крови, изрубленных конечностей, рваных простыней, вспоротых подушек, среди вывернутых внутренностей, торчащих ребер, разбросанных пальцев, я разглядел женскую голову с облепившими лицо длинные темными волосами. Изо рта женщины наполовину вывалилось сердце. Я не знаю точно, как выглядит настоящее человеческое сердце, но это, похоже, было именно оно.

В тот раз меня стошнило снова, и я ощутил, как рот наполняется острой и едкой желчью.

Показалось, что где-то за спиной раздался отдаленный звук.

Рычанье.

Я развернулся, вглядываясь в коридор, укрытый дымом, будто занавеской.

- Есть кто живой?

Действительно, глупо.

***

Больше не хотелось слушать этого окровавленного мальчишку с выпученными глазами. Не хотелось делать ему чаю. Я выудил телефон и посмотрел на часы.

- Вызвали полицию? – спросил Яшка.

- Надеюсь, что они скоро приедут.

- Кристина не хотела сделать ничего плохого.

- Охотно верю. Я даже думаю, что дело совсем не в ней.

- А в ком? – мальчишка нахмурился.

Я несколько секунд разглядывал его худое, настороженное лицо. Спросил:

- Послушай, ты правда веришь, что твоя сестра каким-то образом вызвала персонажей со страниц книжки, и они убили и ее и твоих родителей? То есть, ты абсолютно уверен, что так случается?

- Вы же сами видели.

- Я видел труп твоего отца со срезанной с лица кожей. И еще твою мать, которую изрубили на мелкие кусочки…

- Железный Дровосек достал сердце и научил ее любить, - возбужденно подхватил Яшка, сжимая руки в кулачки. – Как вы не понимаете? Они сделали то, что мы хотели! Папа больше не будет никого бить, а мама поняла, что значит любить! Всем сердцем!

- О, господи! – я потер виски. – Бред какой-то. А сейчас ты скажешь, что Кристина не смогла с ними справиться, и какой-нибудь сказочный злодей убил и ее?

Кулачки разжались и сжались снова. Яшка смотрел на меня, не мигая.

А я вдруг с особенной ясностью осознал, что происходит.

Это в какой-то другой реальности, в далеком прошлом и несуществующем будущем маленькие дети очень наивные и милые, добрые и покладистые. Все, без разбора. А в настоящем мире, где папа пьет водку на кухне и грозит вышибить сыну зубы за то, что он плохо следит за сестрой, где мама напивается до такой степени, что падает на кровать без чувств – так вот, в этом мире дети не такие хорошие, как может показаться. Они умеют затаивать злость, они чувствуют неблагодарность мира, они, в конце концов, жестокие и мстительные…

Я вспомнил, как брел по коридору, заглядывая в оставшиеся комнаты, пытаясь найти кого-нибудь живого. От страха подкашивались ноги. Мне казалось, что я и сам свалюсь где-нибудь и никогда не встану. Набрал по телефону полицию, сообщил о происходящем. Едва положил трубку, услышал на улице грохот – и бросился обратно, к двери на задний двор. Успел заметить, как в клубах пыли исчезает небольшой деревянный сарай, который стоял почти впритык к моему забору-сетке. Увидел детскую ногу в сандальке, торчащую из завала досок. Дальше уже ни о чем не думал. Просто бросился на помощь.

- Кристину никто не убивал, - произнес Яшка, поглядывая на запотевшее окно.

Я не удержался:

- Потому что ты не смог бы убить свою сестру? Нет никаких людоедов и дровосеков. Нет книжек-сказок, которые заряжают детскую фантазию, как батарейку. Просто одному мальчугану надоело жить с такими вот родителями. И он решил, что проще свалить все на сестру и монстров. Придумал бы что-нибудь занимательнее!

Он все еще смотрел на меня, сжимая и разжимая кулачки.

- Вы не верите?

- Какая разница? Полиции будешь рассказывать.

- Я не хочу полиции. Я хочу, чтобы мы жили, как в сказке. Долго и счастливо. Чтобы никто больше не трогал ни меня, ни Кристину.

- Пацан, если ты сейчас надумаешь бежать… - начал я, но не договорил.

Из коридора донеслось приглушенное рычание.

Я уже слышал его. Недавно.

От этого булькающего, угрожающего рыка у меня волосы на затылке встали дыбом.

А затем в кухню осторожно вошел волк. Это был огромный волк на мощных лапах, с густой черной шерстью и красными глазами. Пасть приоткрыта, на пол капала слюна, свисал язык.

Волк часто и тяжело дышал. Он повернул морду, будто осматривал помещение. Скользнул взглядом по мальчишке, посмотрел на меня и снова тихо зарычал, задирая верхнюю губу, обнажая длинные клыки. Шерсть на загривке встала дыбом.

- О, господи, - повторил я шепотом и почувствовал, как в животе болезненно булькает.

- Я же говорю, что это сказки, - произнес мальчишка. – Кристина думала, что просто развлекается, а на самом деле позвала всяких злых существ. Зарядила, блин, фантазию. Они теперь просят у сестры всякое. Дровосек любит рубить. Людоед вечно голодный...

- Это же волк…

- Ага. Из Красной Шапочки. Он ест стариков. Вы же читали «Красную шапочку»?

До меня не сразу дошло, что сказал Яшка. Мальчишка соскочил с табуретки и направился к двери, мимо волка.

Потом я увидел девочку. Она выглянула из-за косматой волчьей спины: маленькая Кристина с голубыми глазами и двумя косичками, в которых вплетены красные банты. Подмышкой девочка сжимала книгу сказок.

- Яш, а там же была бабушка? – спросила девочка, когда мальчишка взял ее за руку.

- В жизни не все бывает так, как в сказках, - отозвался Яшка.

Девочка посмотрела на меня и улыбнулась. Яшка молча потянул ее в коридор. Через секунду они пропали за спиной волка.

А волк, продолжая глухо рычать, склонил голову и подался чуть вперед, готовясь к прыжку. Глаза налились голодной злобой.

Я крепко сжал в руке ручку от чайника, в котором плескался кипяток.

Где же чертовы полицейские? Я ведь тоже хочу жить! Жить долго и счастливо!

Я швырнул чайник в сторону волка.

И закричал.

-------

Спасибо, что дочитали до конца!

Подписывайтесь, ставьте лайки, если вам понравилось.

Ведь дальше будет еще страшнее.