Коридоры

27.06.2018

Мы зашли в музей в пять минут десятого. Рекордсмены посещений. Ранние пташки. Кроме нас вряд ли бы кому-нибудь еще пришло в голову вылезать из дома в воскресенье в такую рань. А вот Ане пришло, милой моей ненаглядной. Аня еще за неделю до отъезда составила график посещений.

− Это тебе не Турция, − говорила она. – В Питере надо бегать.

Вот и бегали. За четыре дня – шесть музеев и два парка. Я стоптал подошвы на новых ботинках и начал разбираться в живописи эпохи Возрождения. Очень полезные знания для водителя такси, ничего не скажешь. Сначала с нами бегала Оксана, Анина одноклассница, у которой мы поселились, но в итоге ей надоело, появились важные и срочные дела и вообще «я это уже сто раз видела». Вот так и надейся на местных. Мне деваться было некуда, поэтому я покорно плелся за Аней по местам, отмеченным в ее навигаторе.

К пятому дню музеи слились для меня в единую череду галерей, выставок, экспозиций, бубнящих что-то экскурсоводов и бабушек-смотрительниц в коридорах, которым только и надо было, что ткнуть носом в наше бескультурье. Я с закрытыми глазами мог определить, где в музее находится кафе, а где – туалет. А еще мне отчаянно хотелось переписать Анин график и вставить туда, например, посещение кинотеатра, ресторана или хотя бы открытой веранды, где бы подавали прохладное нефильтрованное пиво. Залипнуть там на денек, под прекрасным Питерским небом, а? Однако же, противоречить милой моей ненаглядной было все равно, что залезать в пасть к змее. Лучше подождать, пока сама выдохнется...

Этот ранний музей на входе ничем не отличался от предыдущих: сразу за стеклянными дверьми небольшой прохладный холл, пол выстелен кафелем, справа – гардеробная, слева – касса. У стены под окном жались старые потертые стулья с потрескавшимися спинками и блестящими от пузырящегося лака подлокотниками. Потолки полукругом, узенькие окошки, пахнет историей, а проще говоря – старьем. Пожилая женщина в гардеробной при виде нас оживилась, но со стула не поднялась.

− Граждане, верхнюю одежду надо снимать, − проворковала она, указывая острым носом на мою куртку. – Не положено в верхней одежде.

Пока Аня покупала билеты, я вытряхнул из куртки телефон, зажигалку, ключи от машины, рассовал по карманам джинсов. Гардеробщица поглядывала то на меня, то на Аню с нескрываемым любопытством. Потом спросила, прижав куртку сухой ладонью:

− Туристы?

− Туристы, − ответил я. – Из Архангельска.

− Бегаете, значит, галопом по Европам, одним глазком на каждую прелесть посмотреть?

− А что остается? Город большой, времени мало.

− Раньше, бывало, у нас тут очереди выстраивались, − проворковала гардеробщица. – Никто никуда не торопился. А теперь? Все бегут и бегут. А ведь надо, чтобы усвоилось. Это же вам не хот-дог. Это культура!

Аня взяла меня за ладонь и увела от болтливой гардеробщицы к двери, на которой висела белая табличка с черными буквами: «ЭКСПОЗИЦИЯ №1».

За дверью мы обнаружили коридор без окон, погруженный в мягкий ламповый свет. Казалось, что потолок слегка закруглен, а вдоль стыка между паркетным полом и стенами тянулись горизонтально трубы различной ширины. В этих трубах что-то отчетливо гудело, потрескивало и ухало. Стены были шершавые, вроде бы недавно отштукатуренные. Я различил грубые мазки кисти то тут, то там. Штукатурка местами сползла и закрутилась стружкой.

− Про ремонт ничего не было написано, − я кивнул на пустые бумажные мешки, валяющиеся у стены.

− Потому что ремонта и не должно было быть, − отозвалась Аня и добавила всё объясняющее. - − Это же Питер!

Паркет под ногами поскрипывал. Звуки наших шагов гулким эхом разносились по коридору. Мы дошли до двери без табличек, открыли ее и оказались в еще одном коридоре, но размером больше, с высоченными потолками и разлапистой старинной люстрой в центре. Стены тут были покрыты однотонными обоями, вдоль пола все еще тянулось несколько труб разной ширины.

Рядышком с дверью сидела худощавая сгорбленная старушка и вязала.

− Дорогие мои! – оживилась она, улыбнувшись. – Неужели? Редкие гости! Вы откуда здесь вообще?

− Мы, бабушка, на экспозиции пришли посмотреть, − ответил я.

− Нам бы про десятый век, выставку, − подсказала Аня, сверяясь с телефоном.

Бабушка отложила вязанье, уперлась ладонями в собственные колени и посмотрела на нас из-под очков. Глаза у нее были большие, водянистые, с желтоватыми прожилками вокруг зрачков, а губы потрескавшиеся, но густо замазанные красной помадой. Мне показалось, что эту бабушку я уже встречал в каком-то другом музее, хотя они все были на одно лицо.

− Экспозицию, говорите? – спросила старушка. − Это запросто. У нас эта ваша экспозиция популярная вещь! Значит так, дорогие, вам прямо по коридору, потом сразу налево и еще один раз налево. Там дверь с надписью, ну, вы увидите, не промахнетесь.

Мы поблагодарили и пошли к двери. Я зачем-то оглянулся и увидел, что бабушка все еще сидит в странной позе, уперев руки в ноги, и провожает нас внимательным взглядом. С ее накрашенных губ не сходила улыбка.

За дверью, как ни удивительно, снова оказался коридор – низенький, узкий, без окон, с щербатым бетонным полом и ободранными обоями. Судя по всему, ремонт был в самом разгаре. Местами стены были обклеены ремонтными лентами. Валялись пустые мешки из-под цемента, в воздухе пахло сыростью и плесенью. Вдоль стен вились тонкие трубы, внутри которых ухало и потрескивало. Свет от ламп, свисающих на голых проводах, дрожал и подмигивал. Мы сразу свернули налево. Под ногами хрустела бетонная крошка. Потолок был заклеен черной пленкой, которая кое-где пузырилась и дрожала, будто снаружи ее поддувал ветер.

− И всё же странное место, − заметил я вполголоса, огибая лужу с радужной оболочкой бензина по краям.

− Не самый популярный музей, − ответила Аня. – Я выбирала, или этот или сгонять в мастерскую глиняного искусства. Думала, передохнем немного, картинами полюбуемся.

Картин тут как раз не наблюдалось.

− Лучше бы глину полепили. Как в фильмах.

В какой-то момент мы вынырнули из полумрака и оказались у еще одной двери. Какой уже по счету? Рядом с ней на табуретке сидела бабушка, похожая на предыдущую, но толще, одета в темное и без очков. Она разгадывала кроссворд под пятном света от настольной лампы. Лампа, кажется, была старая, на керосине, и чадила. А ручка – как будто перо, которым бабушка царапала по бумаге с едва слышным скрипом.

− Ох, дружочки! – воскликнула бабушка, подняв голову. – Ничего себе забрались! А ну-ка, давайте, милые, где ваши билетики? Ага. Экспозиция, значит. Ну, хорошо-с. Туристы? Любознательные, значит! Вы, милые, сейчас прямо по коридору, потом сверните направо, налево потом, за смотровой сразу дверь с табличкой. Ну, разберетесь.

Она, не вставая с табуретки, проверила билеты, открыла дверь и буквально вытолкала нас через порог. Мы несколько секунд стояли, ошарашенные от столь неожиданного бабушкиного напора. Где-то вдалеке мигала лампа дневного света. Отштукатуренный потолок вспарывала горизонтальная широкая труба, окрашенная в блестяще-голубой.

− Может, назад? – предложил я. – Дунем в какой-нибудь парк, мороженного купим? Эти коридоры меня утомили.

− Похоже на какой-то обман. Денег взяли и водят кругами…

− Я же говорил, хватит бегать по музеям. Погуляем на свежем воздухе, отдохнем от культуры, а?

Аня неопределенно пожала плечами. Обычно это означало, что она согласна, но лучше не напоминать о том, что идея о музее была плоха.

− Погоди секунду… − Аня достала телефон, набрала кого-то и, дождавшись ответа, заговорила. - − Оксана? Привет! У нас тут планы изменились, хотим в кафе посидеть в центре. Или в Горького дунуть на несколько часов. Ты с нами?..

Мы вышли обратно и оказалось вдруг, что за дверью совсем другой коридор, без ремонта и бетонного пола, аккуратный, с новенькими лампами вдоль стен, ламинатом и современной отделкой. В углу сидела бабушка – тоже другая. Худощавая, остроносая, в косынке, без кроссворда, чадящей лампы и пера вместо ручки.

Увидев нас она нахмурилась и цокнула языком:

− Не положено назад! Вертайтесь, откуда пришли.

Аня замерла с открытым ртом, пробормотала в трубку:

− Оксан? Ты не поверишь! Мы в музее тут одном…

− Не положено звонить! Звонют и звонют! Это вам культура, к ней бережно относиться надо! – повысила голос старушка и неожиданно пригрозила нам кулаком.

− Полегче! – предупредил я осторожно, хотя, признаться, не совсем понимал, что происходит.

− Оксан… заскакивай к нам, хорошо? Сразу отсюда и рванем. А то место странное… инсталляция какая-то или еще что. Я тебе координаты сброшу сейчас…

− Выключить немедленно! Нарушаете тишину и порядок, уважаемая.

− А вы вообще кто? – спросил я. – Здесь же другая была только что.

− Была, да сплыла! – прикрикнула старушка. − Вопросов много задаете. Вам прямо, до упора, а там, значит, не забудьте спросить, куда поворачивать. Иначе не дойдете, − она цокнула языком снова и вдруг оскалилась, обнажая кривые желтоватые зубы. – Ходют тут и ходют! Вертайтесь, кому велено!

− Как выбраться отсюда? – спросила Аня, оглядываясь. – Ни окон, ни дверей, блин.

Старушка снова погрозила кулаком:

− Экспозиция через десять минут. Торопитесь!

− Беспредел какой-то, − я потянул Аню за собой по коридору, мимо старушки, чувствуя, как по спине и затылку поднимаются мурашки.

Я понятия не имел, что буду делать, если чокнутая бабулька надумает сейчас нас остановить. Однако же, она не шевелилась, только шипела и бормотала что-то, то и дело срываясь на визг.

Коридор за следующей дверью стал еще меньше, потолок – ниже, углы и края стен как-то незаметно обрели плавность. Пол был устлан густым красным ковром, на стенах висели бархатные шторы. Пахло чем-то странным, вроде слабого аромата гниющих яблок. Неприятно, в общем. Под потолком болтались лампы на оголенных проводах, тянулись трубы различных диаметров. Окон нигде не было. Я подбежал к шторам, раздвинул их, провел рукой по гладкой стене. Она была теплой и как будто мягкой.

− Господи, у меня скоро клаустрофобия начнется, − выдохнула Аня. – Бред какой-то. Может, это часть экспозиции?

− Странные тогда у них представления об искусстве.

Дверь впереди открылась сама собой. Показалась седоватая голова.

− Идите, скорее, дорогие! – проворковала она. – Заблудились, небось?

Эти бабушки совсем перестали мне нравиться.

За дверью коридор был узким и темным. Стены как будто окрасились в красный, а потолок окончательно очертился полукругом.

− Что у вас тут творится? – недовольно пробормотала Аня. – Ни указателей, ни окон… как выбраться?

Бабушка – неуловимо похожая на всех остальных, с седоватыми локонами, ямочками на щеках и морщинками вокруг водянистых глаз – картинно положила ладонь на грудь.

− Почему выбраться? Зачем выбраться? – охнула она. – Вы же еще ничего не посмотрели! Как же это? Зашли на минутку и сразу убегаете?

− Насмотрелись, кажется, − отозвался я. – Выведите нас отсюда.

− Да как же это так? Милые вы мои? Мы же тут днями для вас! Только вас же и ждем! Нельзя же вот так сразу! – продолжала охать и причитать бабка.

Я не выдержал, крепко взял ее под локоть, потянул:

− Покажите дорогу, и дело с концом.

Я хотел поднять ее, а вернее думал, что она поднимется сама, но старушка не двинулась с места и всё продолжала бормотать что-то, охать, ахать, хвататься свободной рукой за сердце. Волосы растрепались и рассыпались по морщинистому лбу. Я потянул с силой, но ничего не произошло. Старуха как будто вросла в стул.

− Чтоб тебя!

Дернул еще раз с силой, не заботясь о правилах приличия.

− Вам… что вы делаете… по коридору… прямо… хватит уже… налево… налево, слышите?!

Раздался чавкающий звук, резко дыхнуло смрадом. Задние ножки стула приподнялись, будто отрывались от чего-то мягкого и липкого, и я увидел под ними дырки, из которых вдруг толчками выбилось и растеклось по полу что-то ядовито-белое, склизкое и мерзко пахнущее.

− Я же говорила, милые мои, дорогие! – заверещала бабушка, свободной рукой поочередно поправляя прическу и хлопая ладонью по сердцу. – Говорила же, прямо идите! По коридорчику! Экспозиция! Одним глазком!..

Я увидел большие и испуганные Анины глаза, отступил от старушки, запнулся. Свет мигнул, на секунду макнув нас в темноту, а когда загорелся вновь, бабушка сидела на стуле, как ни в чем не бывало, сложив руки на коленях и чуть склонив голову. Волосы аккуратно собраны в пучок на затылке. В морщинках на лице блестят капельки пота. А под старушечьими ногами, обутыми в изношенные коричневые ботинки, медленно расползалась по полу жижа гнойного цвета.

− На экспозицию, милые? – спросила она надтреснутым голосом.

− Что?

− Билетики предъявляем! – сказала старушка, и посмотрела на меня большими водянистыми глазами. – Билетики есть?

А ведь глаза у нее точно такие же, как у всех смотрительниц тут…

Мы почти побежали по коридору в противоположную от старушки сторону. Я толкнул плечом следующую дверь, первым оказался в коридоре, поскользнулся на чем-то влажном и темном, едва не упал. Здесь всё вокруг было влажное. С потолка гулко капало. Старушка на стуле в пенсне и с папироской в зубах, обрадованно закричала ломающимся до хрипа голосом:

− Явились! Желают посмотреть! Всех к нам! Туристы, туристы!

Я ударил ее по щеке ладонью скорее от испуга, чем от злости. Голова старушки дернулась, пенсне слетело, а за пенсне оказалась пустая глазница, из которой вдруг толчками потекла та самая гнойная жижа. Бабушка принялась растирать жижу ладонями, втирать в морщины, размазывать по подбородку и вокруг носа, облизывать серым языком, продолжая бубнеть:

− Заблудились что ли? Ну так мы вам подскажем! Нам все равно делать нечего! Сидим тут целый день! Наша работа – подсказывать и наблюдать! Вот мы и наблюдаем, ага.

Аня за моей спиной вскрикнула.

Неожиданно стены коридора изогнулись, вздрогнули, будто были сделаны не из кирпича или бетона, а, например, из желе. В некоторых местах набухли пузыри, с которых сочилась влага.

Нас толкнуло вперед, я едва не упал. Аня ударилась плечом о стену, стена мягко подалась под ее весом и лопнула с громким хлопком и чавкающим звуком. Из дыры Аню окатило мощной струей густой жидкости, в нос ударила невыносимая, тошнотворная вонь, от которой сделалось дурно, перед глазами потемнело. Аня закричала. Из дыры в стене вывалилась старушка на стуле – мы ее уже видели, остроносую, злую. Она не падала, а так и повисла горизонтально, как приклеенная, вертя головой и размахивая руками:

− Не убегать, не убегать, кому говорят!

Я бросился к Ане, едва сдерживая позывы рвоты. Хотел схватить, прижать к себе, вытащить из этого места. Густая белая жижа, облепившая её, медленно стекала, как раскаленный воск или мёд – сдирая, соскабливая с Ани кожу. Аня не просто кричала, а орала. Я никогда не слышал такого жуткого болезненного крика:

− Жжёт! Я не могу двигаться! Помоги! Помоги мне! Жжет!

Желудок как будто проткнули иглами. Я упал на колени в полуметре от Ани. Меня вырвало. Глаза залило слезами.

− Вам направо, милые!..

− Вертайтесь к двери с табличкой! Ни шагу назад!..

− Недолго осталось, два поворота налево, по коридору, мимо МарьИванны…

− Это же наша работа – подсказывать!..

Аня упала. Кожа слезала с нее рваными окровавленными лохмотьями. Сползали волосы, обнажая череп. Она протянула ко мне руку – ее тонкие красивые некогда пальцы оказались в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видел, как растворяется кожа, сползают ногти, плавятся золотые кольца, как кровь и мясо перемешиваются с гнойной жижей, и всё это капает и растекаетя по полу. Вывалились глаза, отслоились мышцы, глазницы наполнились жидкостью.

− Помоги! Пом…о…ги…

Я стоял на коленях и наблюдал, как Аня растворяется. Ее нижняя челюсть отвалилась с чавкающим звуком, повисла на лоскуте мышц и упала. Хлюпнул на ковер язык.

Старушки разом захохотали. Коридор пришел в движение, содрогнулся в спазме, сжался и с силой протолкнул вопящую Аню куда-то вглубь себя, в темноту. Я вскочил было следом, но желудок свело вновь, голова закружилась, меня стошнило раз, второй, третий, пока изо рта не потекла тонкая струйка едкой желчи.

Дрожащей рукой вытащил из кармана мобильник – связи не было. Отшвырнул. Схватил зажигалку. Чиркнул. Пламя дрожало, но не гасло. Повернулся к сидящей в углу старушке. Она продолжала хохотать.

Коридор задрожал, сжался и разжался вновь, будто это был пульсирующий сосуд. Анин крик оборвался. Я повернулся и понял, что Ани больше нет. Куда-то в черноту уходил кроваво-желтый след, тянулись ошметки кожи и волос, и всё.

− Ну, с-суки, получайте! – я поднялся, пошатываясь, подошел к старушке, ткнул огнем прямо ей в волосы.

Пламя схватилось мгновенно. Старушка продолжала хохотать. Огонь пожирал ее волосы, с хрустом проглатывал вязаный свитерок, перекинулся на подол старого платья, на руки и лицо. Я стоял и смотрел. Когда же она заткнется? Когда перестанет смеяться?

Старушка уже превратилась в сплошной комок огня. Из-за моей спины кричали:

− Не положено людей убивать! Это же музей! Тут смотрют!

К этому крику присоединились другие: скрипучие, кашляющие и хрипящие.

− Вызовите пожарную!

− Тут вандалы! А еще культурные люди, по музеям ходят!

− Зажигалку кто разрешил? Билет предъявите, говорю!

Внезапно старушка начала медленно погружаться в пол. Как будто ее заглатывали – резкими толчками, сантиметр за сантиметром.

За спиной хохотали.

Я обернулся и увидел, что коридор был забит старушками. Какая-то безумная, сюрреалистичная картина. Старушки, сидящие на стульях и табуретках, свисали с потолка, торчали из стен, из пола, между углов, запутавшиеся в проводах и задевающие головами лампы. Кто-то выглядывал из-за штор. Кто-то сидел спиной или вылез из стен наполовину. У самых ног из пола торчала только голова с седыми редкими волосами и добрым лицом.

− Не надо мусорить!

− Смотрели уже экспозицию?

− Вам налево сейчас!

− В следующем зале реставрационные работы!

− Приносим извинения за неудобства!

− Ахаха! Ахаха! Ахаха!

Горящая старуха всосалась в пол с чавкающим и хлюпающим звуком. Бубнеж старушечьих голосов слился в один монотонный гул, от которого заложило уши.

Я побежал.

По стенам прошла волна. Дыхнуло смрадом и гнилью. Старушки протягивали в мою сторону морщинистые руки в пятнах, усеянные густыми темно-синими прожилками, с зажатыми кроссвордами, очками, ручками, карандашами, вязальными спицами, перьями.

Я прыгнул на дверь, вышиб ее, вкатился в следующий коридор и обнаружил, что он пуст и чист. На стенах здесь висели картины. Где-то вроде бы даже играла тихая музыка. Страшные звуки как отрезало, а от резкой тишины заболели уши.

Я поднялся, не в силах надышаться и прийти в себя, и осторожно побрел вперед. Ботинки оставляли на зеленом ковру темные и грязные следы.

Картины были спокойные и красивые. В основном пейзажи. Я разглядывал их и чувствовал, как гулко бьется в груди сердце. Во рту пересохло, очень хотелось пить.

− Вам немного осталось, − проворковал откуда-то старческий голос.

Коридор заканчивался дверью, а у двери на табурете сидела маленькая сгорбленная бабушка. Она была очень стара – морщины искромсали ее лицо, а волос на голове осталось немного. Нижняя челюсть у бабушки дрожала, будто была на шарнирах, а глаза были водянистые, как у всех здесь.

− За дверью направо, и окажетесь прямо в экспозиции, − сказала она тихо.

Я подошел ближе.

− Это сон или я просто сошел с ума?

− А вы можете проснуться? – спросила старушка.

Я пожал плечами:

− Есть сны, в которых кажется, что проснуться не получается.

− Тогда я не смогу вам помочь. Разве что, давайте, проведу куда положено. В последний путь.

Она протянула руку. Я не без сомнений взял ее влажную и холодную ладонь и сжал. Старушка ответила. Это было знакомое рукопожатие.

− Аня?

В ее седых волосах все еще оставались клочья вязкой желтой жижи. Она подняла на меня выцветшие глаза, рассматривала несколько секунд, потом сказала:

− Пойдемте! – и повела за дверь.

Мы вышли в квадратный холл, и на мгновение меня ослепил яркий солнечный свет, врывающийся в единственное окно. Я сощурился, стер выступившие слезы, увидел сквозь окно вход в музей. Туда мы вошли бесконечно долгое время назад…

Вход был укрыт от посторонних глаз густыми изумрудными деревьями, колоннами и кирпичной аркой с забором. Со стороны дороги можно было разглядеть только крыльцо и стеклянные двери. Отсюда же я видел гораздо больше.

Я различил огромный немигающий глаз, прячущийся в листве. И еще изгиб стен, похожий сначала на гигантскую приплюснутую голову, а затем на изгибающееся тело. И еще я увидел, что вход в музей был распахнутой пастью. Крыльцо – нижняя челюсть. Перила – ряд зубов. Красный кирпич на входе – раздвоенный язык.

Сейчас кто-то шел к музею, держа одной рукой велосипед. Оксана. Склонилась над телефоном и, видимо, пыталась до нас дозвониться. Оксана остановилась у крыльца, прямо на красном языке, прицепила велосипед к перилам, небрежно убрала телефон в задний карман и поднялась по ступенькам.

− Не надо…

− Пойдемте, − сказала старушка знакомым голосом и потянула.

У меня не было сил сопротивляться и соображать. Мы прошли через еще одну дверь и остановились в ярком проходе перед дверью с табличкой, на которой было написано: «Экспозиция №1»

Старушка отпустила мою руку и села на табурет в углу.

− Пойдем со мной, − предложил я. – Ань, пойдем. Тебе здесь делать нечего. Только посмотри, что оно с тобой сделало…

− Ходят тут, ходят, работать мешают. А в искусстве ноли без палочек. − пробормотала Аня скрипучим голосом, достала откуда-то из тряпья моток ниток и принялась его распутывать. С кончика ее носа капала на подол густая жижа. Капля за каплей.

Я взялся за ручку, понимая, что выхода больше нет, и потянул. Дверь отворилась. Проход наполнился звуками. Это были крики, вопли, хрипы, треск, кашель, безумный истеричный смех. Тяжело дыхнуло смрадом. Сначала я не увидел ничего, но потом в густой бордовой темноте проступили овальные стены и овальный же потолок, закругленный порожек, заканчивающийся чернотой, а еще вокруг были силуэты. Множество силуэтов. Они изгибались, извивались, дрожали, размахивали руками, вертели головами, выгибались в криках, стонах и воплях. Они лежали, стояли, сидели, будто сваленные в кучу, набросанные друг на друга, сцепленные в общий клубок тел.

Кто-то мягко толкнул меня внутрь. Я сделал шаг-второй по мягкому и податливому полу, а затем ноги запнулись, и я упал. Мир закружился. Я падал к другим людям, на мне сгорала одежда, а зловоние раздирало ноздри и легкие. Я закричал. Мой крик слился с остальными.

Прежде чем упасть в переплетение обнаженных, потных, сочащихся кровью, обезвоженных и умирающих людей, я вдруг понял куда попал.

Это и была экспозиция.

Она могла переварить всё.

-------

Спасибо, что дочитали до конца!

Подписывайтесь, ставьте лайки, если вам понравилось.

Ведь дальше будет еще страшнее.