Инклюзия: борьба за равенство или требование привилегий?

Эвелина Бледанс затеяла скандал в интернете: Константин Хабенский отказался сфотографироваться с ее сыном, который болен синдромом Дауна. «Как можно было отказать «особенному» ребенку?!» - пишет в Инстаграме возмущенная мама.

Стоит заметить, что актер не отшатнулся в ужасе от «жуткого монстра», а просто спокойно ответил, что с детьми не фотографируется. Совсем. Ни с какими. Вполне логичная позиция, если учесть, что в детских фильмах Хабенский не снимается и свое кино создает отнюдь не для малышей. Тем не менее, Бледанс расстроилась: ее сына обидели!

В принципе, типичное проявление столь частого сегодня «яжматеринства». Но на фоне продвижения в массы инклюзии выглядит эта история несколько иначе. И если мы говорим о том, что «особенные» дети сегодня везде и во всем должны быть наравне с обычными, то почему такого мальчика должен был выделить именитый актер? Почему отношение к нему должно быть каким-то чрезвычайным?

Патология – не преимущество

Говоря об инклюзии, имеют в виду детей со всеми видами патологий – равенство пропагандируется как для малышей с физическими, так и с интеллектуальными отклонениями. Главная идея заключается в том, что «обычные» дети, повседневно общаясь с такими сверстниками, станут добрее, отзывчивее, терпимее.

На мой взгляд, это маловероятно. Даже среди детсадовцев встречаются трудно управляемые и агрессивные мальчишки и девчонки. Такому ребенку безразлично, кто перед ним: воспитатель, здоровый сверстник, с трудом удерживающийся на ногах малыш с ДЦП или добродушный даун. Вне зависимости от обстоятельств, он будет выражать свои эмоции и желания – кусаясь, царапаясь, отбирая игрушки и т.д.

Аналогично и в школе: в любом классе находится ученик, который способен превратить работу педагога в кошмар. А когда рядом с ним окажется «особенный» ребенок, да еще (не дай Бог!) с таким чувствительным родителем, как Бледанс? При этом и у большинства вспыльчивых детей родители бывают резкие, уверенные, что воспитание – функция исключительно образовательных учреждений. Самым простым выходом для учителя в такой ситуации станет увольнение, даже если педагог многое мог бы дать десяткам других детей.

Увы, таким детям не объяснить, почему обозвать обыкновенного Васю допустимо, а «особенного» Петю – нельзя ни в коем случае. И, собственно, уже с этого момента проявляется двоякость стандартов: так равны или не равны? Или все же имеющаяся у «особенного» ребенка патология должна вызывать у окружающих по отношению к нему необычайные чувства? Но тогда зачем говорить о равенстве условий?

Жалость = презрению

Каждому здравомыслящему человеку понятно, что о равенстве не может быть и речи. Ребятам с особенностями необходимы специальные условия – поручни, пандусы и т.д. Им нужна специально разработанная, адаптированная под их индивидуальные возможности программа обучения. Нередко рядом необходимо присутствие взрослого сопровождающего, помощника. В обычных школах организовать все это в нынешних условиях зачастую просто нереально: не хватает компетентных специалистов, финансирования и прочая, прочая, прочая.

А без этих специально созданных условий «особенные» дети постоянно будут чувствовать себя не в своей тарелке. Внешние обстоятельства будут ежесекундно подчеркивать их ущербность, создавая пропасть в отношениях с окружающими.

У обычных ребят также вряд ли разовьется горячая любовь по отношению к страдающим тем или иным недугом сверстникам. Наблюдая за их трудностями они, скорее, взрастят в своем сердце жалость, нежели понимание.

Что бы вы не подумали сейчас, жалость – чувство не доброе. Она унижает, ослабляет того, на кого направлена. Потому что следующий от нее эмоциональный шаг – презрение, ощущение собственного превосходства. И это совсем не то, в чем нуждаются «особенные» дети.

В классе с моим сыном учится такая «особенная» девочка. Не знаю достоверно ее диагноза, но некоторая степень умственной отсталости очевидна. Девочка хорошая: добрая, старательная, открытая миру, доверчивая к окружающим. В отличие от одного вполне здорового, но хулиганистого мальчика, который уже второй раз оставлен во втором классе, она переведена в четвертый.

Но я вижу, как тяжело ей дается обучение. Вижу, как напряженно воспринимают дети необходимость замедлять ход урока, чтобы подстроиться под нее. Вижу, как трудно это дается учителям. Вижу, как в попытках общения с одноклассниками она натыкается на стену отчуждения. И рядом нет взрослого грамотного человека, который придал бы этому процессу верное направление – потому что у каждого, кто работает сейчас в школе (в обычной школе), своя задача, с решением этих вопросов не связанная.

На мой взгляд, Марине было бы много комфортнее учиться с теми, кто равен ей по способностям. По специальной программе, с компетентным педагогом, понимающим характер ее особенностей. Эффективность такого образования, по-моему, для ребенка была бы в разы выше. И обычная школа вздохнула бы облегченно, сняв с себя такую ответственность.

Пока же получается, что инклюзия становится неким подобием феминизма. С одной стороны, мы боремся за равенство полов, с другой – требуем всегда помнить о женской «слабости». И выходит, что совместное пребывание и обучение «особенных» и обычных детей превращается из борьбы за равенство в требование расширения привилегий. Иначе чем еще объяснить эту позицию: «Как он мог отказать «особенному» ребенку?!»

Обсудить прочитанное можно здесь: https://vk.com/club168159518