Египетский дом в мавританском стиле (про любовь)

13.07.2018

К месту и не к месту Автор цитирует повесть А.И.Куприна «Суламифь»

1

Бледно было его лицо, губы - точно яркая алая лента;  волнистые  волосы черны иссиня…

Глаза же у царя были темны, как самый темный агат, как небо в безлунную летнюю ночь, а ресницы, разверзавшиеся стрелами вверх и  вниз,  походили  на черные лучи вокруг черных звезд. И не было человека  во  вселенной,  который мог бы выдержать взгляд Соломона, не потупив своих глаз.

Она подходит ближе и смотрит  на  него  с  трепетом  и  с  восхищением. Невыразимо прекрасно ее смуглое и яркое лицо.  Тяжелые,  густые  темно-рыжие волосы, в которые она воткнула два цветка алого мака, упругими бесчисленными кудрями покрывают ее плечи, и разбегаются по спине, и пламенеют,  пронзенные лучами солнца, как золотой пурпур.

- Потому что голос твой сладок и лицо твое приятно! - говорит Соломон.

По лестнице на третий этаж. Вход из двора, прямо возле арки. Широкий подъезд. Дверь на скрипучей пружине. Фанерные почтовые ящики. Пологие, отполированные ногами жильцов ступени. Крашеные коричневой краской выщербленные перила.

Прошел четыре пролета. Остановился. Огляделся.

Вот и тогда, неделю назад, он тут остановился. Увидел, что спускается Петя.

А рядом с ним девушка. В черном пальто с капюшоном. Капюшон был откинут назад.

Маленькая. Темноволосая.

Поравнялись.

- О! Пашка! Привет. Ты к нам? Отлично. Сейчас я Машину ученицу провожу и вернусь. Поднимайся. Вернусь, и будем ужинать.

И, повернувшись к девушке:

- Ну, что, Соня, пойдемте?

Протянул Пашке руку. Хлопнул по плечу и прошел вперед.

А девушка взглянула на Пашку. Внимательными черными большими глазами посмотрела. Накинула капюшон с опушкой. И из-под опушки продолжала смотреть. И так, не опускала глаз, пока шла мимо. Скользнула вдоль стены. Рукавом не коснулась Пашки. Но, Пашка почувствовал, глазами коснулась. Замер. Именно, что коснулась глазами. А когда миновала, то еще оглянулась и посмотрела на оглянувшегося Пашку. А после засмеялась, отвернулась и застучала быстро каблуками. Еще быстрее. Запрыгала, как девчонка-первоклассница, по ступенькам. Обогнала Петьку. И Петька невольно уже побежал за ней. Пружина скрипнула. Хлопнула дверь подъезда. Тишина. А и Пашка остолбеневший и красный замирал возле перил.

- Неделя прошла, - нетерпеливо подумал Пашка.

Поднялся на этаж и позвонил.

- О, Паштет! Привет! Молодец, что пришел, - Пашка поморщился, - Ладно-ладно, не буду. Не Паштет, а Черешников Павел Владимирович. Все, все, молчу, братишка, молчу. Просто Пашка. Не сердись. Ну, как там мама? Проходи.

Квартиру, в которой жили теперь Петя и Маша в семье называли «дедовской». Она была большая и темная. Окна всех комнат и кухни упирались в стены противоположных домов. Дворы-колодцы. Солнца тут не бывало никогда. И шторами стены были убраны от угла до угла. Болотного цвета с золотистым отливом тяжелые шторы. Пашка не видел, чтобы их когда-нибудь раздвигали.

Пашка заглянул в большую комнату.

Санька – Петькин сын, Пашкин племянник, рисовал в гостиной за обеденным столом. В его комнате Маша занималась с ученицей. Пашка подошел к столу. Потрепал племянника по голове.

- Что, Санька, не отдали тебя родители в школу? Пожалели?

- Ничего-ничего, успеется, - вступился Петя, - Что-то нам чтение все никак не дается. Мы все больше в машинки там или в футбол. Да? Ну, скажи, сынок, дядьке, так или не так? Когда вы с мамой уже букварь осилите?

Санька делал вид, что разговор этот к нему не относится, и продолжал рисовать.

- Маша занимается?

- Да-да, ученица у нее. Скоро закончат. Будем чай пить. Не голодный?

- Да, нет. Мама покормила после института.

- Ну, и как там институт? Слушай, пойдем на кухню. Тут бывает слышно за дверью. Мешать будем, - и Петя покосился на закрытую детскую.

На кухне сели за стол.

- Во! Маша компот варит. Из мороженой клубники. Летом на даче морозит. Всю зиму потом варит. Пей.

- Слушай, Петь, - перебил Пашка, - поговорить бы надо. У меня к тебе просьба.

- Чего такое случилось? Жениться что ли собрался?

- Да, нет, не жениться. Не совсем…

- Как не совсем? Не понимаю.

- Петь, ты можешь поговорить по-взрослому?

- А я как?

- А ты дразнишься. Ведь дразнишься?

- Да, нет, пытаюсь понять.

- Тогда не перебивай. А то я и сам собьюсь. Слушай, Петь, Маша с кем занимается сейчас?

- С Соней. Соня Арсеньева, славная девочка. Четырнадцати лет. У нее с математикой не очень. А Машка, ты же знаешь, математическую школу заканчивала. А что? Ты в Соню влюбился?

- Да, тише ты. Ничего я не влюбился. Почему сразу «влюбился»? Прошлый вторник она у вас занималась?

- Ну, да, занималась.

- А я пришел к вам тогда вечером. Помнишь, на лестнице встретились? Ты ее до дома пошел провожать. Тебя же всегда Маша просит ее проводить. Потому что поздно.

- Ну, просит. А что делать. Снимаю тапки. Надеваю ботинки. Одеваюсь. Иду. Как бы мне ни хотелось полежать на диване. Надо же девочку отвести. Поздно же. Ну, и не очень далеко. Она тут, на площади, живет. У Никольского садика. Напротив собора. Дом такой египетский возле детской поликлиники. В мавританском стиле.

- Во-о-от. Так ты, Петь, сегодня не ходи ее провожать. Ладно?

- Как не ходить? Поздно же. И Машка все равно отправит. Да и не хорошо это.

- А ты не ходи и все. Ты меня попроси. Скажи, устал, мол, нога там болит или чего. «А вон, кстати, Паша, может, проводишь Соню? Будь другом, Паша. Здесь недалеко. Тем более, по пути». Ну, я и соглашусь.

- Не понял. Зачем?

- Ну, Петька… - Пашка сжимает и прикусывает губы, блуждает глазами по кухонной скатерти, - Ну, я… Ну … - поднимает глаза на брата, - Ну, в общем, я провожу ее. Ладно?

- Погоди, погоди, Пашка, погоди. Чего-то я не понимаю, - вдруг начинает соображать Петя, - Я ничего не понимаю. Или понимаю слишком много. Пашка, она ж ребенок! Восьмой класс! Ей четырнадцать лет!

Петя вскочил из-за стола, хотел было начать ходить, объяснять, собрался размахивать для убедительности руками. Но, вдруг бросив взгляд на недоумевающее Пашкино безусое, совершенно простодушное лицо, махнул рукой, сел на место и пробормотал:

- Ну, да. Она ребенок. Впрочем, и ты тоже, - развел руками.

- Чего и я тоже?

- Да, ладно. Ничего. Все в порядке. Бог даст, все будет хорошо.

- Конечно, все будет хорошо, - воскликнул Пашка, - доведу в лучшем виде. Не заблудимся.

- А-а, вот они где сидят, - появилась у двери Маша и прошла в кухню, - Привет, Паштет! Ладно, ладно, все, все. Не Паштет. Иди сюда. Поцелуемся по-родственному. Слушай, брат моего мужа, ты вообще-то причесываешься хоть иногда? Вот волосы у тебя кучерявятся, когда отрастут! Совсем, как у Саньки, у нашего. Ты чего замер?

И перехватила его взгляд.

На пороге стояла Соня.

Четырнадцать лет – возраст Джульетты, это Пашка знал. На Джульетту Соня очень была похожа. Ну, на Пашкины представления о Джульетте.

Маленькая. Совершенно тоненькая. Темные едва вьющиеся волосы до плеч. Носик слегка с горбинкой. Огромные почти восточные глаза. Вот так сразу и не скажешь, что восточные. Но, приглядевшись, понимаешь.

Голова слегка набок. Смотрит на него с интересом. С неподдельным интересом, это Пашка заметил. Но не кокетливо. И, главное, взглядывает так неожиданно. Вроде, смотрит все время куда-то, а потом вдруг, как стрельнет на него, на Пашку. Глаза поднимет. А в глазах – искорка – бац, и Пашка пропадать начинает. Еще там, на лестнице, неделю назад начал пропадать.

Волосы чуть ниже плеч. Бежевый свитерок. Тонкая талия. Широкая юбка с карманами. Одна рука в кармане. В другой – тетрадки.

- Вот, Соня, - говорит Маша, тщательно и заботливо подбирая слова, - это наш Паша, Павел, брат Петра Владимировича, студент первого курса политехнического института,

- и быстро со смехом закончила, - поэт, фантазер и рыболов! Ну, поэтами нас, конечно, не удивишь. Петр Владимирович тоже когда-то мне стихи писал. Пока не женился. Да, Петя? Куда потом эти поэты после свадьбы деваются? А вот рыболов наш Пашка и правда знаменитый. Он нам на свадьбу о-о-огромную такую рыбину подарил, килограммов под пять. Сам причем поймал. Линь называется. Заметь, Соня, линь. Не налим какой-нибудь. Он тебе потом сам как-нибудь расскажет. Ну, все. Все, Паша, я молчу, молчу, - и опять засмеялась.

Петя смотрел на жену с удовольствием. Любил, когда она смеется. Особенно любил их с Пашкой отношения.

- Как-то она его сразу полюбила и приручила, - думал он, - И она его может хоть Паштетом звать прилюдно, хоть любые небылицы про него рассказывать. Он все равно будет верить, что это с любовью. И не будет сердиться.

- А давай-ка, Соня, с нами чай пить!

- Ой, нет-нет, Маша, спасибо Вам. Я побегу. Еще русский не сделала. А потом с собакой гулять.

- Уверена? Ну, ладно. Сейчас Петя тебя проводит.

Пашка выразительно взглянул на брата, и это тоже не скрылось от внимательных Машиных глаз.

- Машенька, это… Хотел сказать тебе… Что-то я расклеился немного. Как раз, пока вас не было, я просил Павлика, что может быть, он сегодня проводил бы Соню домой. Сонечка, не будешь возражать? Павел у нас человек надежный.

- Павлика? – в упор пристально посмотрела Маша сначала на мужа, а потом на Пашку, – Значит, Павлика? Понятно. Ну, что, Соня, берешь ты надежного Павлика себе в провожатые?

- Да я сама добегу. Здесь же близко. Мне итак каждый раз перед Петром Владимировичем неудобно.

- Нечего-нечего, Соня, время позднее. Ну что, надежный Павлик, проводишь девушку? Давай. Передавай бабушке привет.

- Ну? Это что еще за хворь такая? И что за секреты? – Маша закрыла дверь и вернулась на кухню.

- Да Пашка-то наш, похоже, того… Машенька, - Петя покрутил высоко над головой указательным пальцем, а потом приставил его к сердцу, - Сражен был коварной стрелой в прошлый вторник на нашей же лестнице. Когда мы с Соней спускались ему навстречу. Это случилось внезапно. Впрочем, как и со мной когда-то в дачной электричке.

- Ну, да? - встрепенулась Соня, - Вот и я смотрю, что-то она на него поглядывает.

- Да? Ты думаешь?

- Тебя это удивляет? Поглядывает-поглядывает на Павлика нашего и, заметь, Петенька, не на тебя. Ты ж уже старенький у нас. Тебе скоро двадцать восемь лет. У тебя скоро волосы выпадать начнут. На тебя юные девушки уже не заглядываются. А вот Пашка у нас красавец. Высокий. Широкоплечий. Волосы волной. Еще бородку отпустить со временем! У-у-у… Да-а-а… Влюбчивые вы, Черешниковы. Ух, влюбчивые!

- Э-эх, бедная ваша мама, - вздыхает Маша, накрывая к ужину, - Еще одного мальчика уводят из материнского гнезда. Хорошо, что вас у нее трое. Хоть Ванька младшенький останется. Слышь, Петь, лет через десять и нашего Саньку тоже поманит за собой какая-нибудь Соня… И останусь я одна.

- Ну, да. Поманит. Или Соня… Или, - улыбнулся, - Маша…

- Или Маша… Петь, почему Маша? Ах, ну да. Или Маша… Или вообще не пойми кто… Представь, приходишь ты, Петр Владимирович, домой, а там тапочки женские у порога стоят. Удивиться еще не успеешь, а уже из комнаты – такая лохудра с зелеными волосами накрашенная. И Санечка, наш голубочек, рядом с ней: «Мам-ма – пап-па! Это Нон-на!»

- А почему «Нон-на»?

- Ну, Нон-на, ну Матрен-на… Какая разница? Хоть тетя-Мотя. Папа-мама, мы любим друг друга и хотим пожениться. А мы что ему скажем, Петенька, а?

- А мы. Машенька, скажем ему: «Нет, Санечка, птенчик ты наш. Нельзя тебе пока жениться. Потому что вы с мамой еще букварь до конца не дочитали».

- А ты не хорохорься, Петь. Не хорохорься. Букварь им в этом деле не помеха. Они тут без букваря управятся. И будешь ты, мой дорогой Петенька, эту зеленоволосую лохудру дочкой звать. Вот так-то… Ладно. Все вы хороши! Эй, Санька, подлец, пока тебя не увели из семьи, иди быстро руки мыть и ужинать!