СВАДЬБА В МАСЛЯНОВКЕ

Мы приехали с мамой в Омск в январе на свадьбу маминого младшего брата, был 1972 год. Моя бабушка была родом из Масляновки - это латышская деревня недалеко от города, там половина нашей родни жила. Свадьбу гуляли в двухкомнатной городской квартире на Маркса. Человек тридцать городских и еще столько же из деревни приехало.

Вот вещи, которые поразили меня пятилетнего ленинградского ребенка.

На четвертый этаж мужики втащили трехсотлитровую деревянную бочку с пивом. Кровати вынесли к соседям, столы стояли везде, в обеих комнатах, в коридоре. Из деревни привезли кур, уток и гусей во множестве, тушу зарезанного поросенка. Он висел на кухне, от него время от времени чего-то отрезали. Полтора десятка женщин несколько дней солили сало, лепили пельмени, крутили котлеты, варили холодец, запекали колбасу. Гости после ЗАГСа залезли на свои места и, мне казалось, из-за стола не выходили. Они ели, пили, засыпали прямо на месте, сползая под стол или лицом на столе, снова просыпались, снова пили, ели, снова засыпали. По всей квартире на полу валялись пальто и шубы. Их было некуда повесить, ну и гости могли на них свалиться и поспать в любом месте. Через них просто перешагивали. Так три дня гуляли. На четвертый день все разъехались по домам отсыпаться, а на пятый договорились, что мы, городские, поедем в деревню, в Масляновку, догуливать. Поехали, по-моему, уже без молодых.

Там, в Масляновке, жила у бабушки вдова ее старшего брата, латышка баба Франя. У бабы Франи было три сына, моей мамы двоюродные братья. Со средним, с дядей Колей, мама с детства дружила, дружил и я.

У дяди Коли было две вещи, которых не было у нас с мамой в Ленинграде: мотоцикл с коляской и ружье охотничье. На мотоцикле мы с ним ездили летом за грибами и ягодами. Он женщин посадит: одну за собой на седло, двух – в коляску, ведра и корзины куда-то привяжет, а меня сажал перед собой, на бензобак, и я вместе с ним за руль держался. Сейчас была зима, мотоцикл стоял в сарае.

Мы приехали, человек тридцать городских – дед автобус заказал. И там тоже деревенских человек тридцать родни собралось. Где там баба Франя всех рассаживала в своем белом мазаном доме, непонятно. Летом-то ясно, летом в огороде, где картошкой все было засажено, когда важный случай, прямо посреди картошки ставили столы рядами, и там вся деревня гуляла. А вот зимой…

Помню эту еду.

Грибы соленые. Творог тоже соленый. Сметана. Горы наваренной картошки. Сотни нажаренных котлет из кабанчика. Сало. Хлеб из автолавки. Пироги и шаньги, конечно: рыбники, курники, плюшки…

И вот мы приехали, все пьют, гуляют, гармошка, конечно, частушки матерные. Вдруг гармонист пропал. Все бегают, ищут гармониста, все пьяные. Гармониста нет, а петь охота. Я сижу на крыльце, на мне шуба, шапка меховая. Дед тащит меня в дом, дает мне гармошку:

- Всё! Тихо! У меня внук из Питера, там на пианине учится играть. Давай, Илюшка, играй, - надевает на меня лямки, я сгибаюсь под этой гармошкой, - Давай Илья! Что? Не можешь?

Кто-то из дядьев пытается моими пальчиками давить на клавиши.

- Не можешь? Видали, как их там, в Питере, учат-то? На гармошке даже не может. Давай хотя бы простую. Смотри, - он пытается напеть, - Пе-ту-шок. Ну? Пе-ту-шо-о-о-к.

Дядька давит моими пальцами на какие-то кнопки, растягивает мехи, гармошка ревет.

- Во! – радуется дед, - могёт внучок! Это вам Питер! Это не деревня вам! – гордо оглядывает всех.

Кто-то из женщин подскакивает, уводит меня, все бросаются пить дальше.

Потом вдруг шорох.

- Шур-шур-шур-шур…

Все вокруг что-то носят, прячут, я слышу, два слова повторяются:

- Самогонка… Участковый…

Заходит милиционер в форменном полушубке. Баба Франя зовет его за стол. Слышу:

- При исполнении… Есть вопрос…

Она уводит его на кухню.

Я сижу в сенях на сундуке, покрытом лоскутным ковриком, из кухни слышу:

- По какому поводу собрались?

- Так свадьбу, товарищ лейтенант, догуливаем, Зойки, золовки моей, сына женили.

- Что пьете? Покажите, – пауза, - Что? Две бутылки водки на 60 человек? А почему все пьяные? Что? Уже всю выпили? Пустые бутылки сможете показать? Кассовый чек? Где покупали?

Потом какое-то невнятное шебуршание, голос бабы Франи:

- Ну, уважьте, товарищ лейтенант, от чистого сердца. Ну, заради свадьбы. Да-да, и за здоровье молодых. И я с Вами.

Потом пыхтение, звон стаканов. Потом с кухни выходит лейтенант, у него из полушубка торчит острое стеклянное горлышко, заткнутое самодельной скрученной из бумаги пробкой. Уходит.

Женщины достают из-под кровати спрятанные бутылки, разносят по столам, все пьют и гуляют дальше. Находят в бане пьяного гармониста, он лыка не вяжет, отбивается. Кто-то тащит из другого конца деревни другого гармониста. Все снова пляшут. Пьют и пляшут. Мужики все больше валятся под столы.

Потом бабушка моя вскидывается, она маленькая такая, озорная:

- А что, женьщины, айдате гулять, пока мужички наши слабенькие спят. Что, мы без них и погулять не можем?

Все одеваются, закутываются в шали, варежки вязаные надевают, берут с собой гармониста.

- Ой, бабоньки, пошли!

Идут по деревне, поют.

Ко мне подходит дядя Коля, его шатает, он говорит:

- Пойдем, Илюха, из ружья тебя стрелять научу.

Дед, который тоже еще на ногах, подхватывает:

- Пойдем, Илюшка, постреляем.

Мы идем по дорожке в сарай за домом, открываем, свет проникает внутрь, там, на стене – ружье. Под ружьем – верстак. Возле верстака мотоцикл. Дядя Коля достает из-за пазухи початую бутылку, ставит на верстак:

- Люба, жена, спрятать хотела, говорит, допьешься опять. А я нашел. Давай, дядя Вася, – протягивает бутылку деду. Дед выпивает несколько глотков, утирается рукавом. Возвращает дяде Коле. Тот тоже выпивает. Его немного скручивает. Ждет минуту, протягивает снова бутылку деду, тот пьет, и назад дяде Коле. Это все в полной тишине, пока все не допили.

- Ну, что, вроге мать… заряжай, - дед снимает ружье со стенки. Они долго с ним возятся, ломают его, ищут подходящий патрон. Наконец, защелкивают, дядя Коля говорит:

- Ну, пошли, Илюшка.

Мы выходим на улицу.

А уже ближе к сумеркам. Длинные синие тени на снегу. Воздух серый.

Дядя Коля говорит:

- Куда стрелять будем? В бутылку?

Дед качает головой:

- В бутылку не будем, промажем спьяну. Дай ему разик в воздух пальнуть, все радость для пацана.

Дядя Коля говорит:

- Нет, в бутылку. Будем целкость вырабатывать.

Дед:

- Эх, не умеешь ты пить, Николай, права твоя Люба.

Они в четыре руки крутят ружье, к себе, от себя, направляют в разные стороны.

Дед говорит уже строго:

- Николай!

Дядя Коля, ослабев, говорит:

- Ладно.

Также в четыре руки они целят ружье в небо. Дед говорит:

- Жми на курок, Илья.

Показывает мне, куда жать. Я жму указательным пальцем, оно не жмется.

В это время с улицы из-за дома поворачивают в нашу сторону полтора десятка женщин, уже почему-то без гармониста. Впереди идут моя баба Зоя и баба Франя. Все смеются, шумят, пытаются петь, снова смеются.

Дед говорит:

- Жми еще.

Я жму, не получается.

- Давай, помоги ему, - говорит дед, - а я ружье лучше подержу.

Дядя Коля кладет свой заскорузлый, с обгрызенным ногтем, указательный палец поверх моего указательного, сильно давит. Курок впивается мне в мякоть подушечки, мне больно. Выстрела нет, он давит еще, я почти плачу.

Вдруг в воздухе повисает оглушительный звонкий разрыв. Пахнет дымом. Звенит в ушах.

Я смотрю перед собой, на веселящихся женщин и вижу, что одновременно с выстрелом баба Зоя моя и баба Франя, которые впереди всех шли, падают, как подкошенные, в снег. Были, и нету их.

Звон от выстрела замирает. И в зимней вечерней тишине я слышу пронзительный истошный женский крик:

- Ой! Что же ты, Илюша, сделал?! Ты же бабулю свою убил!

И сразу все подхватывают наперебой, одна за другой все женщины:

- Илюша!

- Илюша!

- Ведь ты бабушку убил!

- Бабушку убил!

И дядя Коля, опуская ружье на землю, подтверждает:

- Убил.

Я отцепляюсь от ружья, от курка, от дяди Колиного пальца, отталкиваю деда. По рыхлому снегу, мимо рубленных черных сараев, я бегу, реву, размазываю сопли по лицу и ору в голос:

- Бабуля! Моя бабуля! Не умирай, бабуля!

А женщины продолжают кричать:

- Илюша, ты бабушку убил! Ты что же наделал?! Ты же бабушку убил!

И вот, когда я подбегаю уже к темнеющим на снегу телам бабушки и бабы Франи, они одна за другой поднимают головы и садятся.

- Вы что тут, дуры, орете, - оглядывается бабушка, - Чего орете? Не видите, мы поскользнулись? А?

А женщины продолжают орать, но теперь еще и ржать, довольные своей шуткой:

- Бабушку убил! Ха-ха-ха! Бабушку убил.

Бабуля видит мое зареванное лицо и дрожащие губы, хватает меня, прижимает к себе:

- Все-все, моя хорошая. Живая я! Не слушай этих дур. Живая! Ты же в небо стрелял. Ты что? В небо стрелял, - и сама невольно начинает улыбаться, и у нее смешинка, - Бабушку убил, поверил. Ты же в небо стрелял.

А женщины вокруг чуть на снег не валятся от хохота:

- Поверил? Видели? Поверил, что бабушку убил.

Бабуля прижимает меня к себе, и мне почему-то уже самому весело. И я смеюсь сквозь невысохшие еще слезы, и спрыгиваю с бабушкиных рук, и бегу скорее в дом, к маме, которая там оставалась на хозяйстве, забираюсь к ней на колени и, гордый, рассказываю ей, как я только что из настоящего ружья стрелял, и как я бабушку убил.