Николай Сапега, 17 лет. "FIRST" №5

14 March 2019

Если вы захотите угадать, какая мысль зарождается в определенный момент в голове Коли, то знайте: это пустая затея. Кажется, что иногда он и сам удивляется своим мыслям, высказанным вслух. Но глубина и философичность этих мыслей поражает. А все потому, что он любит литературу и профильную математику. Ну... нам так кажется.

— Коля, ты всегда по духу был изобретателем. А какого изобретения, по твоему мнению, сейчас не хватает в мире?

— Вот машина времени — это, конечно, было бы хорошо, но невозможно, как оказалось. А я бы на это посмотрел! Чего нам действительно не хватает, так это какого-то прибора, который мог бы давать дополнительное время, расширял бы сутки. Чтобы человек мог взять и выбить два дополнительных часа.

— На что?

— На самого себя по большому счету, потому что мы сейчас живем очень быстро.

— Если бы у тебя была полностью свободная неделя, только для тебя и только на себя, чем бы ты хотел заняться?

— Вопрос, хочу ли я этого? Абсолютная и безграничная свобода — это не что-то хорошее. Всегда должна быть какая-то деятельность. Мне не хочется, чтобы у меня абсолютно никаких обязанностей не было.

— Расскажи, как возможно заставить человека прочитать «Тихий Дон» и «Войну и мир» полностью.

— Это достаточно легко. «Война и мир» у меня просто шла — вначале было сложно из-за огромного количества французского, плюс до этого видел приколы в Интернете про нее. Возможно, сработал синдром заниженных ожиданий, но потом-то оказалось интересно наблюдать за персонажами, за событиями. А вот первая книга «Тихого Дона» у меня не особо пошла. Но когда прочитал ее, мне стало интересно, что дальше будет с Мелеховым, с его семьей, с жизнью хутора. И дальше повествование стало более динамичным, оставшуюся часть мне читать было гораздо проще, интересней и приятней.

Я считаю, что если нет интереса, то ничто не заставит тебя прочитать книгу. Вот «Преступление и наказание», если честно, я так и не дочитал, потому что язык для меня был действительно сложным и то, как ведется повествование, мне очень не нравилось. Я с трудом прочитал до какой-то из встреч с Порфирием Петровичем и понял, что дальше не могу. Быстренько дочитал в кратком изложении, поотвечал на уроках (простите меня, Юлия Викторовна!) и забыл как страшный сон.

— А может ли что-то заставить тебя замолчать или заговорить, если ты этого не хочешь?

— Замолчать меня может заставить осознание того, что не надо чего-то говорить или что я уже говорю то, что сейчас не надо говорить. Заставить говорить меня может раздражение какое-либо, если мне надоело что-то. Но зачастую раздражение в конце концов переливается в предыдущий случай — когда я понимаю, что не надо этого говорить. Но иногда это происходит слишком поздно.

— Всегда ли дважды два равно четыре?

— По идее, в обычной жизни дважды два четыре — всегда, а если мы будем придумывать что-то свое, то можем изменить эти правила.

— В чем состоит красота математических формул?

— На школьном уровне — в том, что они создают порядок, позволяют понимать происходящее. Они красивы тем, что работают.

— А зачем вообще человеку математика?

— На этот вопрос ответил еще Михаил Ломоносов: математику изучать надобно, поскольку «она ум в порядок приводит».

— На протяжении всей школьной жизни ты играл в театре. Как твои роли отзываются в тебе?

— В театре я играл класса с шестого, то есть половину школьной жизни, по сути. Мне это нравилось, это была как раз работа, в которой участвуешь не только ты один. Единство, команда — это все было очень приятно, это заполняло жизнь. Последняя моя роль в театре — сказочник в «Герде». Мне нравилось осознавать, что эта роль важна, но не главная. Я не очень люблю брать на себя главные роли. Как-то пытались поставить спектакль со мной в главной роли, но это было не мое, и спектакль не показали вообще (речь идет о спектакле «Умник». — Примеч. ред.). В «Герде» я чувствовал себя необходимым, нужным, без меня реально невозможно было бы сыграть спектакль. Как Шут в «Двух веронцах», который объясняет публике, что происходит, так и сказочник проводит зрителей через спектакль.

— А в какой-то из ролей ты играл себя?

— Играю себя я чаще всего в обычной жизни. Театр как раз предполагает, что ты надеваешь на себя другую маску. Но роль шута, по-моему, была достаточно близка мне. Понимающая, объясняющая роль мне очень нравилась. Понимать, что происходит, уметь объяснить, ввести в курс дела.

Я люблю быть в каком-то действии. Тысячу раз я зарекался, что это мой последний спектакль, но каждый раз этот зарок спадал. Вот сейчас мы отыграли «Герду», и я подумал: «Все, больше ни в чем не участвую, только учусь». И вот я уже записался в «Что? Где? Когда?», потому что мне хочется в чем-то участвовать!

Возможно, основная роль шута как раз в том, что он участвует в жизни главных героев: носит записки, пытается разобраться в том, что происходит; это персонаж, который хочет в чем-то участвовать, у него есть какая-то жажда деятельности.

— К слову о шуте: как меняется твой юмор вместе с твоим взрослением?

— Я научился границам: когда можно пошутить, когда нельзя. Хотя я до сих пор допускаю ошибки в этом плане. Также в юморе появилось больше тем: расширился кругозор, ты больше понимаешь. Но не все шутки достигают своей цели, некоторые могут оказаться несмешными, так как другой человек знает что-то, чего не знаю я. Мои шутки как были, так и остаются достаточно ситуативными. Если просто так их повторить, не вникая в суть ситуации, они не покажутся смешными. Вообще, если бы я был персонажем художественного произведения, я был бы как раз таким персонажем, который пытается шутить.

— Что самое сложное и самое простое в жизни?

— Проще всего в жизни дышать, совершать какие-то физические действия. Сложно хвалить себя, потому что все мы любим себя поругать, а вот похвалить себя — это сложно. Можете попытаться, сразу слова не польются рекой. При этом поругать себя очень просто.

— И последний вопрос: каким поступком ты гордишься?

— Хороший вопрос. Не хочу как-то наврать при ответе на него. (Думает.) Возможно, участие в спектакле «Герда» и вообще участие в благотворительных мероприятиях — это то, чем можно гордиться. Ты внес свою лепту в то, чтобы какие-то средства были направлены на добрые дела. Если мы не будем строить из себя умников и умниц, а посмотрим на все это чисто с человеческой точки зрения — да, это был хороший поступок, который может быть поводом для гордости. Не как пища для гордыни, но как мысль, что ты сделал что-то полезное.