(18+) Я хирург и я должен убить пациента...

Я хирург и я должен убить пациента. Если я этого не сделаю, жена никогда меня не простит. Насильники не должны жить, ведь правда же?

Это мои третьи сутки непрерывной работы в больнице. Хотя называть больницей или лечебницей это место можно лишь с натяжкой. Всего лишь место, куда людей привозят умирать. Засранный мухами угол, куда на грузовиках сгружают полудохлые трупы всей этой опустившейся братии, пытающейся выживать в самом мерзком районе города. У больницы не хватает денег на штат врачей, зато пациентов всегда в избытке. Тем более сейчас, через месяц после смерти президента, когда на волне не прекращавшихся митингов, третий день разгорается то ли бунт, то ли гражданская война с перестрелками и взрывами.

Людей всё привозили и привозили. Я оперировал как проклятый. Всего несколько часов за все эти 72 часа я смог отоспаться на голеньких коленках, выглядывающих из-под короткого сестринского халата, принадлежащих моей жене Машеньке. Господи, как же я её люблю. За белую кожу, за мягкость, за всепрощение моих грехов. За то страдание, которое она пережила. Я и работаю-то здесь, в этой лечебнице, только из-за неё, из-за того что волею судеб она оказалась здесь.

Ещё я обожаю, как она гладит мне голову, лежащую на её коленях. Благодаря этим поглаживаниям мне хватает и десяти минут, чтобы выспаться.

И вот зазвонил телефон в кармане. Меня будили для очередной операции.

— Вставай, Мишенька, — сказала Маша, — просыпайся любимый, — говорила она мягким добрым голосом мне прямо в ухо.

Я протёр глаза, встал. Включил свет. Собрался и пошёл на операцию. Разумеется, Машенька шла следом. Через пять минут мы уже были в операционной. Закатывают пациента и Маша немеет, она в ужасе отстраняется. Нет, не из-за того, что видит торчащую арматурину под ключицей мужчины. Она его узнала...

— Это он, — шепчут её губы, шепчут мне на ухо, — Мишенька, это он... он изнасиловал меня и убил... убей его. Сделай ему больно, а потом убей.

Я замираю. Перестаю дышать. Скальпель застывает в руке.

Тринадцать месяцев назад, в феврале прошлого года, моя жена пошла на митинг, организованный сторонниками оппозиции. Он проходил недалеко от этой больницы, потому что только в районе с самым высоким уровнем преступности правительство города разрешило провести митинг.

Довольно быстро, как и прежде, митинг перерос в несанкционированное шествие. Его принялись разгонять полицейские, а на убегающих решили поживиться местные маргиналы. Моя жена отбилась от остальной группы людей и один из местных утащил её в типичный для этого района сквот — заброшенный дом без отопления и дверей, заселённая бомжами и бывшими арестантами. Никто не пришёл на крики моей жены, пока ублюдок её насиловал и тяжело избивал. Лишь когда насильник ушёл, пырнув её на прощанье заточкой, нашлись «добрые люди», которые выволокли Машеньку на улицу. Лишь бы полиция не пришла в их сквот.

Кто-то даже вызвал скорую (не полицию).

Когда приехала помощь, Маша уже была в коме от потери крови, но все ещё жила. Меня не было рядом, потому что я был занят очень важными делами, чтобы тратить своё время на митинги. Я вёл международную конференцию, проходившую в нашем городе. Там были известные доктора медицинских наук из США и Китая, так что я не мог не засветиться с каким-то вычурным докладом о своей исследовательской работе. Что там было? Кажется, что-то про опыт использования искусственны органов, воссозданных на 3D-принтерах... да какая разница?!

Я кидал шуточки в зал, пытаясь заставить приободриться всех этих утомившихся стариков, мечтающих подцепить себе молоденькую практикантку из России, пока Машу насиловали. Я пил кофе с пирожными и непринуждённо болтал, пока Маша впадала в кому, истекая кровью на грязном асфальте.

Машу привезли в эту захудалую больницу, где даже рентген не работает. Когда я приехал, моя жена была уже на волосок от смерти. А я стал тем, кто перерезал этот волос...

Когда я её увидел, она была белой как снег. Никто не решался её оперировать — кроме раны от заточки в боку, у неё было множество внутренних кровотечений. Здесь, в этой мерзкой больнице, не было никого, кто решился бы взять на себя её смерть. Все только ждали, чтобы смерть пришла за ней сама.

На Машеньке уже не было одежды, лишь кто-то накинул сестринский халат с большим чернильным пятном рядом с карманом на груди. И всё это было так отвратительно, так отчаянно... я не могу подобрать более подходящие слова. Щемяще... невыносимо?

Слово вертится на языке. Но его как будто не существует.

Я потребовал операционную и взялся её оперировать. Она умерла через две минуты после первого моего разреза.

Если постараться быть справедливым к себе, то можно сказать: она умерла бы при любом раскладе. Но для моей совести это слишком просто. Именно я перерезал этот волосок — говорю я себе.

Только вот остался работать в этой больнице я не из-за мук совести. А из-за того, что через три часа, что я провёл в слезах отчаяния и самобичевания у Машенькиного тела в морге, я вновь увидел её живой.

Кто-то взял меня под руки, чтобы увести от её тела. Я не сопротивлялся. На шатающихся ногах, ведомый не известным мне до сих пор человеком, я поднялся из морга в холодные коридоры больницы. Меня знобило. Наверху я мёрз ещё сильнее, чем в морге. «Я сейчас принесу тебе кофе», — сказал неведомый. Я это помню отчётливо. Скорее всего это был патологоанатом. Хотя какая разница? Я помню только, как предвкушал вкус горячего напитка, в надежде, что он хоть чуточку отогреет меня.

Я сидел на скамейке в коридоре приёмного покоя. Мимо сновали люди. Я смотрел на их ноги, разносившие грязную февральскую мокроту взад и вперёд. Какие уж там бахилы!

И вот... мимо прошли ноги, которые отличались... Все прочие медсёстры были в тёплых капроновых колготках, в тёплых ботинках. А эти ноги... вышагивали голыми ступнями по мокрому бетону. Я моментально поднял голову, потому что узнал белую кожу этих ног, а ещё лучше я узнал чёрную родинку под левой коленкой. Заблудившаяся и потерянная, по коридору шла моя Машенька.

Я не знал, что мне думать. Я лишь обрадовался. Потому что в такой момент ты не можешь мыслить рационально. Ты легко готов поверить в чудо. И я поверил. Побежал за Машей. Схватил её, обернул к себе. Увидел радость и узнавание в её глазах. И мне этого было достаточно.

— Где это мы, Миша? — спросила она.

А я только прижимал её к себе. Похоже, что была какая-то ошибка. На самом деле её никто не убивал и не насиловал. Всё хорошо. Может быть, это сон? Нет, нет, не сон. Всё взаправду! Только кто там в морге?

Я всё ещё мёрз. А на Маше был сестренский халат. Тот самый, с чернильным пятном.

И тут ко мне пришёл человек, который вывел меня из морга. Он дал мне кофе.

— Куда вы убежали? Что-то случилось?

— Маша жива, — сказал я. — Смотрите, Маша жива.

Я указывал рукой ему, этому человеку, которого почему-то не помню, указывал на свою жену, стоявшую здесь в одном халате (голую под этой тонкой тканью), на жену, живую, топчущую голыми ногами жидкую февральскую грязь бетонного пола.

— Дайте лучше ей кофе! — настаивал я. — Ей холодно!

Человек ушёл, оставив меня наедине с Машей и окружавшей нас толпой пациентов. Кажется, он не увидел её. Никто её не видел. Кроме меня.

Маша не стала пить кофе — сказала, что кружка невыносимо горячая, хотя та была чуть тёплой. Я оставил кружку на одиноко стоящем посреди покосившихся скамеек стуле со спинкой. Взял Машу на руки и понёс в машину. Я до последнего был уверен, что несу её на руках и сажаю на пассажирское сиденье. Лишь когда я сел за руль, то увидел, что её нет рядом.

Разумеется, я не поверил реальности и выскочил из машины. Но снаружи её тоже не было. Я завыл. И снова побежал в больницу. Очень быстро, всего за несколько мгновений я отыскал снова её среди толпы. Подбежал к ней и обнял её.

Машенька...

— Где это мы, Миша?.. — задала она всё тот же вопрос, хоть и с немного другой интонацией. Она уже забыла, что я уносил её в машину. И так будет всегда, когда я буду уходить из больницы — вернувшись, я буду обнаруживать её потерянной и одинокой, почти всё позабывшей о том, что было до того, как я ушёл.

Я до сих пор не знаю точно, кем стала моя жена. Но она существует только здесь, в этой больнице. И я устроился работать сюда, чтобы быть с ней рядом. Никто её не видит кроме меня. И я стараюсь не подавать виду, что вижу её, когда рядом кто-то есть. У меня не поворачивается язык называть её призраком. Потому что я чувствую теплоту её рук и кожи, теплоту коленей, на которых засыпаю в своей каморке для отдыха.

Разумеется, она не одна такая. Как тот мальчик из "Шестого чувства", я могу сказать, что вижу мертвецов. Разница лишь в том, что вижу я только тех, кто умер на моём операционном столе, под моим скальпелем. Я уверен, что дело отчасти в этой больнице, потому что ни один призрак так и не смог выйти за мной за её пределы. Но также дело и во мне, потому что никто другой, кроме меня, не видит призраков своих погибших пациентов.

Я сомневаюсь в своём психологическом здоровье, при этом ни с кем не хочу советоваться. Я боюсь, что меня запрут в психушку далеко от этого места. Для меня невыносима мысль, что моя Машенька будет бродить по коридорам этой холодной отвратительной больницы одна. Сновать среди этих опустившихся ублюдочных маргиналов, главные проблемы в жизни которых — где раздобыть денег на очередную бутылку перцовки. Поэтому я безвылазно живу в больнице. И ухожу очень редко, лишь когда медсестры и другие врачи начинают косо глядеть на меня.

Они думают, что у меня комплекс Христа. Что я специально мучаю себя. Выбрал для себя самую худшую участь. И пусть думают. Мне всё равно.

Сегодня, сейчас, в операционной, я не могу решиться на то, чего просит Маша. Я выбегаю из операционной. Она идёт за мной.

— Куда ты уходишь, Миша? Куда? Убей его, пожалуйста, убей его. Это он. Он трахал меня, смазывал член моей кровью, чтобы шло лучше. Совал его куда захочет. Он бил меня локтем по зубам, чтобы я не кричала. Убей его, пожалуйста. Умоляю тебя. Я сразу его узнала. Это он. Убей его! Убей! Убей его!

Я бегу в свою каморку, чтобы поговорить с Машей. Я не могу говорить с ней в коридоре. Иначе что подумают эти люди, ассистировавшие мне в операционной?

— Маша, пожалуйста, нет. Пожалуйста, не кричи. Ты уверена?

— Ты думаешь, я его не узнаю?

— Ты забываешь всё, о чём мы говорили, стоит лишь мне уйти из больницы... Маша...

Её голос срывается на фальцет. Она кричит моё имя. Она продолжает требовать, чтобы я его убил.

— Ты не понимаешь... если я его убью, меня могут посадить.

— Ты сможешь сделать всё незаметно. Никто не обратит внимания на смерть никчёмного насильника.

— Маша... он не никчёмный... я знаю его... он криминальный авторитет...

— ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ! УБЕЙ ЕГО! СЛАБАК! НИКЧЁМНЫЙ СЛАБАК!

Я пытаюсь закрыть уши. Она убирает мои руки. Кричит мне, какой я слабак.

В каморку стучатся.

— Михаил Егорыч, вас там спрашивают.

Я выхожу, меня ведут к людям, к близким людям того авторитета, что лежит на операционном столе и пока что дышит. Маша продолжает кричать, чтобы я не был тряпкой и убил его.

— Эй ты, доктор, — говорит человек с обширной черепно-мозговой травмой, полученной много лет назад, от которой у него остался уродливый шрам на виске и лбу. — Какого хера ты не лечишь моего друга? Он там щас сдохнет из-за этой железяки.

— Простите, мне нужно было подготовиться...

— Да мне посрать, что тебе было нужно. Прямо сейчас иди и вылечи его. Иначе я сам воткну тебе трубу в жопу и изо рта достану. Ты — труп, если мой друг умрёт.

Всё это время Маша дёргает меня и тянет за рукав, кричит в ухо, чтобы я «не слушал и убил мудака». Думаю, для остальных людей со стороны это выглядит, как будто меня трясёт.

А ведь у меня был план... В моём рюкзаке в каморке лежат несколько кирпичей, которые я выковырял из стены этой больницы, что стала для Маши тюрьмой. Они лежат там уже давно и я всё боюсь осуществить план. А что если не сработает? Это будет значить, что я обречён. Мы с Машей обречены. Прожить всю оставшуюся жизнь в стенах отвратительной больницы.

Я снова бегу в каморку, чтобы поговорить с Машей.

— Если... если я убью его, они убьют меня. Ты слышала?

— ДА КАКАЯ РАЗНИЦА, МИША?! ТЫ, МОЖЕТ, НЕ ЗНАЕШЬ, НО ОН ТРАХАЛ МЕНЯ В ЗАДНИЦУ ЗАТОЧКОЙ! А ПОТОМ ТОЛКАЛ СВОЙ ЧЛЕН. МНЕ ПЛЕВАТЬ, ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ, НО ЭТА ТВАРЬ ДОЛЖНА СДОХНУТЬ...

Нет, я не знал этих подробностей. Я не хочу их знать...

— Тогда... он должен у мереть не здесь, понимаешь? Иначе он вернётся...

— Мне плевать, где он умрёт, — уже спокойнее говорит Маша. — Но я хочу увидеть его смерть.

— Сначала я должен кое-что проверить...

— Да что ты собрался ещё проверять?!

— Пойдём со мной, Маш... — говорю я и поднимаю с кресла свой зелёный рюкзак, набитый кирпичами. — Пойдём...

Я выхожу из каморки. Иду по коридору к выходу. Маша семенит за мной.

— Я кое-что проверю, а потом сделаю то, что ты просишь, Маша, только пойдём со мной...

Я вижу, что между мной и выходом — те бандюки, что ждут вестей о своём друге. Я иду в туалет. Вылажу в окно и прошу Машу лезть за мной. Мы идём к моей машине. Я прошу её сесть в машину. Она кричит на меня, что не поедет никуда. А я думаю, что она до сих пор здесь и никуда не исчезла. Я кричу, что сделаю, что она хочет, пусть только она сядет в машину. Я почти плачу. Меня трясёт от нетерпения. Неужели сработает?

Она садится в машину. Дверь захлопывается. Я сажусь на водительское. У меня не хватает сил, чтобы повернуть голову и посмотреть, здесь ли Маша. Я продолжаю сидеть.

— Так чего ты ждёшь? — кричит она. Я быстро поворачиваюсь и вижу её на пассажирском сиденье. Я начинаю плакать.

— Я всё сделаю, моя маленькая Машенька, пойдём со мной, ты должна увидеть его смерть...

В этот самый момент разбивается боковое окно и в машину врываются руки, очень сильные руки, которые выволакивают меня через разбитое окно на асфальт.

Меня начинают пинать не меньше десятка ног. Бьют по голове и под дых.

Они кричат, что их друг умер и я за это поплачусь. А я прошу бога, чтобы мой призрак остался в этой больнице.

Меня убивают из пистолета пулей в голову.

Неведомый приходит за мной.