ЧЁРНЫЙ ШОКОЛАД. От сумы и от тюрьмы....

(Хроника одного уголовного дела)

8

Дальше события развивались весьма неторопливо. По-прежнему, почти ежедневно приезжали из уголовной инспекции с проверками, по-прежнему я был лишён работы и связи с внешним миром, по-прежнему почти всё время проходило в спорах с сыном и бессмысленном валянии на диване, в попытках понять и осмыслить происходящее, увидеть будущее. Только тридцатого декабря, после очередного звонка, Остапенко пригласил меня к девятнадцати часам на допрос, пообещав после него вернуть компьютер. В этот же день должна была приехать Настя – вместе с Серёжей, её мужем, они преодолели несколько тысяч километров российских зимних дорог, чтобы поддержать нас в трудный час, и, заодно, встретить Новый год с Серёжиной Мамой.

Начало. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8.

***

Был сильный мороз. Пока я искал вход в Следственный отдел, изрядно замёрз, и уже на пороге кабинета №11 меня бил озноб. Не знаю, от чего больше – то ли от холода, то ли от предстоящего допроса, то ли от ожидания обещанного возврата техники.

Допрос продолжался долго, хотя ни в ходе его, ни после я долго не мог понять, зачем вообще он проводился. В самом начале следователь удостоверил мою личность, предупредил об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, предупредил о праве не свидетельствовать против себя и близких… всё, как положено. Потом зачем-то сделал ксерокопию моего паспорта и удостоверения эксперта, которое было вложено в него. Для чего он это сделал, так и осталось для меня загадкой. Главным же вопросом была характеристика личности Лёньки, о чём я рассказывал долго, эмоционально и очень подробно. Остапенко задавал мне вопросы, делал какие-то пометки. Каково же было моё удивление, когда перед подписанием протокола[1] я увидел, что в него попала, от силы, четверть рассказанного мной. Всё остальное следователь счёл не важным, не имеющим значения, и отказался включить в текст, несмотря на мои попытки настоять на этом. Я хотел даже отказаться от подписания, но он просто скосил глаз на стоявшие рядом с его столом системные блоки, как бы говоря, что в противном случае я не получу назад обещанный им компьютер. И я, скрепя сердце, подписал. Более того, он тем же способом заставил меня[2] подписать пару незаполненных бланков, которые потом превратились в два нужных ему документа. К счастью, не повлиявших на дальнейшее расследование – эти бумаги были нужны следователю исключительно для прикрытия собственных промахов в первые два-три дня работы. Ну да чёрт с ним. Были ещё вопросы о том, знал ли я о совершённом преступлении, знал ли Лёнькиного соучастника – Стаса Сергеева, знал ли что-то о возможных других соучастниках. На все эти вопросы был дан исчерпывающий отрицательный ответ, также зафиксированный в протоколе.

Ещё минут двадцать ушло на телефонные звонки – оказалось, что планшет и телефон, изъятые у Никиты, были защищены паролями, поэтому пришлось созваниваться сначала с ним, а потом с экспертами Следственного отдела, чтобы эти пароли им передать. Лишь после этого Остапенко разрешил мне забрать компьютеры, предварительно написав расписку о получении их в полной сохранности и порядке[3]. Но – только компьютеры – все остальные предметы, взятые у меня восемнадцатого декабря, остались в комнате вещдоков.

Системные блоки – достаточно тяжёлые штуковины, и тащить их домой по морозу в общественном транспорте было бы нелёгким делом, особенно учитывая моё физическое состояние. Я позвонил Саше, который тут же, бросив домашние дела – а в этот момент он наряжал ёлку с младшей дочерью, – примчался на помощь и отвёз меня домой на своей машине. Для полноты картины осталось добавить, что в ходе допроса мне дважды становилось плохо, но оба раза удалось купировать начинавшийся приступ таблеткой нитроглицерина. Остапенко даже предлагал мне вызвать «Скорую», но я отказался, понимая, что если меня заберут в больницу, компьютеры, столь необходимые, должны будут остаться в этом кабинете. Поэтому нетрудно догадаться, что домой я приехал в состоянии полутрупа.

***

Настя с Серёжей уже приехали. Они помогли Лёньке установить и включить мой компьютер, и я, несмотря на тяжесть состояния, уселся работать – нужно было вновь срастить разорванные на полуслове переговоры, сделки, объяснить заказчикам причину опоздания отправки книг… много чего нужно было сделать прямо сейчас. Сделав самое необходимое, я рухнул на диван в полном изнеможении.

Продолжение

[1] Напомню: допрос проводился 30 декабря, а в деле он с датой 17 декабря. Подчистка в протоколе хорошо видна даже невооружённым взглядом.
[2] Не удивляйтесь. Если бы он тогда потребовал от меня подписать признание в убийстве Папы Римского, я бы, наверное, сделал и это, поскольку компьютер мне был просто жизненно необходим. Ну и общее моё состояние – я ещё не вышел из околошокового состояния после Лёнькиного ареста и обыска в доме, – не способствовало сопротивлению. После этого допроса я стал называть Остапенко не иначе, как гестаповцем. Разумеется – только про себя или в разговорах с близкими.
[3] Как выяснилось чуть позже, сохранность была не полной – оба жёстких диска оказались повреждёнными, и, хотя основной ещё тянул (через два месяца его всё равно пришлось менять), то второй сдох полностью. А на нём хранилась уникальная, не подлежащая восстановлению, база данных, нужная мне в работе. Оставалось надеяться, что на оставшемся у следователя съёмном диске, где был резервный дубль всей важной информации, база останется невредимой. А попробовал бы не подписать бумагу? Просто не получил бы ничего. На неопределённый срок. Как оказалось – большой. Оставшуюся технику мне вернули частями пятого и пятнадцатого мая следующего года….