Быть женщиной – доедать крошки: пищевые табу против женщин

28 September 2018
фрагмент из  видео "Семиотика кухни" Марты Рослер (1975)
фрагмент из видео "Семиотика кухни" Марты Рослер (1975)
Из журнала Heresies: Food is a Feminist Issue (vol. 6, №1, Issue 21, 1987) (статья «Being a woman, eat crumbs. Thinking about food prohibitions» by Kathie Brown)
*сокращенный перевод

Известно, что женщины-аборигены отставали от мужчин и в весе, и в росте. Будучи сами недокормленными детьми, они начинали кормить новорожденных грудью с 15-17 лет. Причем лактация у них была практически непрерывна: кормили если не своих, то чужих детей. Так, в 35 лет уже считались старыми и настолько истощались, что более не могли рожать. Их тело — живот и грудь — покрывалось маленькими провисшими складками c тонкой жировой прослойкой, чтобы связывать кожу с мускулами.

Однако, вклад женщин в добычу еды был равен мужскому (хотя обычно говорят о том, что мужчина обеспечивал едой семью, поэтому он — главный). Австралийские аборигены разделяли пищу на два типа: 1) животная еда (kuka), ассоциируемая с духами, считалась мужской; 2) растительная еда (mirka) — символ физического и женского. Эти типы еды соотносились с полами и считались одинаково важными. Тем не менее, мужчины получали больше выгоды от своего типа; они могли потребовать у женщин поделиться плодами урожая. Их охотничий улов не был таким же систематичным, как женский, поэтому они были уверенными в том, что не останутся голодными, т.к. у женщин всегда будет еда.

Женщинам и детям еда, как правило, доставалась в последнюю очередь. В целом, запрет на употребление какой-то пищи и монополизация мужчинами источников животного белка были вполне устойчивой моделью во всем мире. Если в племени не было какого-то четкого табу на определенные продукты, то лучшая еда всегда доставалась мужчинам: женщины и мужчины ели отдельно друг от друга, таким образом, вкусная еда распределялась нечестно — попадала «на стол» к мужчинам. Эти запреты, как пишет антропологиня Кэролин Хамфри, явно не заметны стороннему наблюдателю, они имплицитны. Может показаться, что у женщин и мужчин просто разные образы жизни, никак не связанные с угнетением одних в пользу других. Любая форма дискриминации, будучи внутренне присущей обществу, не кажется чем-то особенным и нуждающимся в преодолении (примеч. переводчицы).

Kitchen Table Series. Carrie Mae Weems'  (1996)
Kitchen Table Series. Carrie Mae Weems' (1996)

Достаточно часто приходится сталкиваться с пищевыми табу в связи со страхом мужчин заразиться какой-то болезнью от женщины. Менструальная кровь считалась очень благоприятной средой для размножения бактерий. Существовало убеждение, что женщины, готовившие еду, могли инфицировать продукты. Также табу связаны с наличием тотемического животного, которое должно или не должно быть съедобным для клана. Причем каждый его член несет ответственность за весь клан в отношении наказания.

Главный вопрос, связывающий запреты на еду с феминизмом — почему во многих обществах женщинам достается меньше еды, чем мужчинам? Более того: почему жены должны доедать еду за мужем и детьми? Почему женщина оказывается лишенной еды, учитывая, что ей постоянно приходится кормить детей грудью или внутри утробы?

Не стоит сомневаться в том, что существует идеология еды, варьирующаяся от общества к обществу. Когда какой-то еды мало, она становится предметом особого желания и роскоши. Считается, что животным биологически характерны пищевые предпочтения, и они скорее будут голодать, чем нарушат свои привычки. Люди же конструируют предпочтения, создавая идеологию вкуса. Существуют три главные линии объяснения таких идеологий: 1 — материалистическая: пищевые запреты вводятся из соображений здравого смысла или просто в силу практических интересов, 2 — социологическая (структуралистская): запреты — это акторы символической системы какого-то общества или обозначения социальных границ; 3 — социоэкономическая: пищевые табу отражают (или рационализируют) социальную действительность.

Если придерживаться более материалистической версии, то знаки будут представляться нам в качестве материальных объектов, играющих реальную инструментальную роль в жизни людей (т.е. не духовные сущности). Они убеждают людей смиряться с ситуациями несправедливости, сопровождающими социальную реальность. Многие ученые и медики–материалисты были убеждены в том, что запреты на еду объясняются просто соображениями безопасности. Самый распространенный пример — это отказ от употребления свинины среди иудеев и мусульман. Мыслители, начиная с Маймонида, задавались вопросом: не потому ли существует запрет, что употребление свиньи может привести к множеству болезней, хотя бы из-за того, что свиньи валяются в грязи? Данная точка зрения очень легко может быть опровергнута. В книге Левит, одном из ключевых иудейских текстов, отмечается большой список запрещенной еды: верблюжье и барсучье мясо, мясо дамана, змей и орла. Трихинеллез (паразитарная болезнь человека, распространителями которой являются черви, находящиеся в телах других животных (крыс), которыми питаются, например, свиньи, а также различные дикие животные) при этом не был квалифицирован в качестве болезни до XIX века из-за слишком обширного спектра симптоматики. Также многие домашние животные, типа крупного рогатого скота и овец, могут быть носителями опаснейших паразитов и инфекций. Более того, черви-паразиты уничтожаются в результате обработки. Тем не менее, все же существуют объективные основания для таких запретов — люди могли догадываться о вредоносных паразитах, наблюдая эффекты употребления мяса разных животных. А вот табу, направленные на женщин, намного сложнее оправдать как «древнее знание» или чем-то вроде этого, так как нет никаких фактов, подтверждающих данные запреты наукой. Нельзя выстроить такие же рассуждения, как в случае с запретом на употребление свинины в силу опасности распространения инфекций. Никаких практических выгод от запретов на употребление пищи женщиной нет. Всем очевидно, что если женщины будут мало есть, то их смертность повысится. В том числе чаще будут умирать дети: либо еще до рождения, либо вследствие преждевременных родов, либо будучи обессиленными. Такой эффект женского недоедания невозможно не фиксировать.

Структуралистская традиция ищет другой путь обоснования. Многие социологи и антропологи — Дюркгейм, Леви-Стросс, Мари Дуглас — предлагали варианты того, как люди проецируют свои представления о социальных структурах на реальность. Закон, миф, ритуал, тотем и табу являются образами мира, в котором они живут. Эти элементы представляют собой набор символов в соответствующей интеллектуальной структуре, и каждый вырабатывает набор значений в конкретной ситуации. Дюркгейм предлагал версию происхождения религиозного чувства: в социальной группе формируется страх самой себя и своей силы, из которого происходит тотем, табу, объяснительные мифы и ритуалы. Этот страх подобен тому, который испытывается членами теистических обществ перед Богом и его наказаниями. Дюркгейм включает пищевые табу в область святого, где они играют роль обеспечения женщин социальными обязанностями, ограничениями и возможностями. Так, эти запреты очерчивают границы святого и профанного.

Полезными в данном случае могут быть и такие структуралистские теории, которые фиксируют наличие постоянных структур в мозге, обеспечивающих привычки в социальном и речевом поведении. Леви-Стросс считал, что люди строят образы мира из оппозиций, реальных или символических. Базовой является оппозиция природы и культуры: все космологии пытаются осмыслить процесс становления человека человеком, а не животным. Затем человек начинает классифицировать окружающий мир, из чего рождается убеждение, что человеческая «семья» является чем-то аналогичным «виду» в природе (культура vs природа). То есть «вид» выделяет своим именем класс каких-то объектов и «семья» отделяет одних членов общества от других. Тотемические системы созданы для объяснения этих оппозиций. Так, пищевые табу были маркером одной семьи для отделения другой. А поскольку женщины являются предметами обмена во время перехода от одной семьи к другой, то запреты необходимо было направить на них (женщина — точка где пересекается своё и чужое, это различение обеспечивается пищевым табу). Леви-Стросс считал, что такая система характера для матрилинейных обществ (те, в которых наследование идет по материнской линии).

Социоэкономический анализ, в свою очередь, исследует институты контроля за производством, трудом и излишками. Они считают, что пищевые запреты выступают в роли символов экономического контроля и экономических противоречий. Такие символы помогают людям понять, насколько уродлива или несправедлива реальность. Бриджит О’Лолин (Bridget O’Laughlin) исследовала причины отказа женщин Мбама (Камерун) от употребления в пищу мяса цыплят или коз:

1. Цыплята и козы предназначены не для еды, а для жертвоприношения.

2. Мужчины контролируют не только ритуалы жертвоприношения, но и следят за количеством цыплят, коз, за землей, племенным трудом, агрокультурными излишками, оставляя женщинам очень мало власти.

3. Мужчины контролируют институт брака через приданное (мясо).

4. Если женщины съедят мясо, то рискуют быть проклятыми: их пугают болезненными родами или бесплодием. Людям Мбама известно и мужское бесплодие, но говорить об этом вслух запрещено. Поэтому считается, что женщины как всего лишь часть имущества более склонны к тому, чтобы сбиваться с пути. Так, мужчины через запрет потребления женщинами каких-то продуктов налаживают связи с другими мужчинами. Обменивая мясо на что-то другое и наживая излишки, они приобретают все большую и большую власть. А женщины остаются запуганными. И голодными. Табу является точкой консолидации мужского доминирования.

Вопрос о том, чью власть закрепляют пищевые табу приводит нас к тезису о глобальном половом неравенстве и гендерной стратификации. Мы должны ответить на вопрос: является ли сексизм наличной реальностью или это артефакт, присущий ранним обществам Третьего мира? Мне кажется, что этот вопрос имеет прямое отношение к пищевым табу, направленным на женщин. Если мы обратимся к проблеме недоедания среди женщин, которое усугубляется пищевыми запретами, половой дискриминацией, религиозным статусом и другими преградами для честного распределения энергии, то обнаружим, что всё это — факты сегодняшней действительности, фиксируемой в Африке, Индии, Северной Африке и др. До сих пор эти явления служат инструментами гендерной сегрегации. Когда одно проявление несправедливости — недоедание среди женщин, заложено в другой несправедливости — неравном доступе среди людей к продовольствию, должно ли это изменить нашу реакцию на женское угнетение? Каким образом мы должны чувствовать себя как феминистки, если аргументы в пользу освобождения женщин в этих обществах имеют место в контексте экономического развития и необходимости увеличения рабочей силы для социальных преобразований?

Одни женщины вынуждены работать со знанием того, что перестроенная экономика повлечет за собой усиление полового неравенства — в рамках которого существует ограниченный доступ к еде, орудиям труда, образованию. Другие хотят уничтожить сексизм, через установление феминистской идеологии. Мы можем определить стратегию по преодолению сексизма только когда точно сойдемся в вопросе о его источниках. Но нужен ли нам точный ответ для того, чтобы начать действовать?

Нам необходимо сосредоточить свою активность на самом массовом уровне, чтобы не повторить ошибок белого американского феминизма. Если мы возьмем на себя обязательство объединить универсалистскую борьбу за экономическую справедливость и феминистскую борьбу по освобождению от последствий сексизма, то как мы переведем эту борьбу на действия по достижению всеобщей выгоды? Одним из таких направлений будет сосредоточение внимания на женщинах-фермерах, маркетологах, производительниц, поварок и на проблемах ограничения питания женщин. В бедных странах фиксируют очень высокий процент женщин с анемией. Если мы знаем, что беременность требует увеличения количества потребления калорий на 80 000, а каждые 6 месяцев лактации — на 135 000, становится очевидно, что один пол платит за существование человечества (или конкретного общества) намного больше, чем другой. И этот пол должен получать справедливое количество пищи.

Для многих из нас дискриминационные практики, направленные на женщин, подразумевают лишь сексистскую идеологию. Мы понимаем неравенство в психологических терминах больше, чем в экономических. Сложно представить, каким образом женщина может добиться независимости в условиях традиционного общества, где её права и обязанности зависят от групповых отношений, а не от индивидуального выбора. Мы могли бы назвать положение женщины в Мбам угнетенным, учитывая отсутствие у нее контроля над излишками. Но возможно ее позиция на сегодняшний день является эффектом кризиса колониального порядка, и её власть может быть восстановлена в измененном обществе, освобожденном от колониального гнета. Но может быть и нет. Если нет, то ее гендерные ограничения должны быть объяснены через древние корни сексизма, которые отражаются на современности. Тогда только борьба одновременно с экономическими, социальными и символическими факторами могут вернуть цыпленка на ее тарелку.

Перевод: Лана Узарашвили