Я убью = люблю тебя

14 November 2018
Ума не приложу, что должен чувствовать человек, плюющий на лестницу по пути на работу, буквально в двадцати метрах от рабочего места. Я же, видя на своем пути эти омерзительные склизкие шлепки, чувствую непреодолимую брезгливость, и никто не знает, каких неимоверных усилий стоит мне смотреть под ноги, преодолевая и успокаивая рвотный рефлекс. Не смотреть под ноги я не могу, потому как мысль о том, что я раздавлю ботинком этот клочок слюны и соплей и вымараюсь, парализует мой мозг. Потом вы узнаете причину моей гипертрофированной брезгливости.
Мы идем по мартовскому подмерзшему тротуару, в руке моей пакет, туго набитый баночками с едой, сахаром, чаем, сменным бельем. Я иду широким шагом, волнуюсь немного, но виду не подаю. Следом за мной семенит мама, запыхавшись и заметно нервничая.
- Сереженька, иди чуть помедленнее, немного дух переведу, малыш.
Я улыбнулся и сбавил шаг. Малыш! Если учесть, что малышу уже без малого тридцать пять лет, звучит забавно.
Мы подошли к убогой двухэтажке сталинской послевоенной постройки. Углы здания были обиты, штукатурка отваливалась, местами обнажая темно-серые шлакоблочные стены. Окна дома были закрыты покрашенными в белый решетками. Наркологический диспансер.
Я не знал, что увижу внутри, а главное – кого. Идти не хотелось. Внутри снова сжался нервный ком, от которого, как в детстве, тело цепенело и напрягалось в ожидании нападения.
В то время, когда отец понемногу начал превращаться из любимого папочки в источник опасности, мне было двенадцать лет. Звук по-особому поворачиваемого в замке ключа означал готовность номер один. Уже только по этому звуку я мог безошибочно определить примерный масштаб бедствия.
Удачей у нас с мамой считалось, если отец напивался до отключки и падал на пол прямо в коридоре. Это означало относительно спокойный вечер, если не считать храпа и запаха перегара. Началом плохого сценария был звучащий из коридора пьяный рык:
- Ну что, падлы, попрятались?
Невысокий, коренастый, с крупными чертами лица и сжатыми кулаками, он вваливался в комнату, где сидела мама.
- Эй, ты, сука, что молчишь? Телевизор смотришь? Я тебе щас дам телевизор! Я тебя щас на куски порву!
И рвал. Он рвал на матери халат или ночную рубашку, обнажая беспомощную грудь. И без того измотанная за день мама отбивалась, защищая себя изо всех сил, а он все тянул и тянул к ней свои большие ладони.
Я выбегал из соседней комнаты и бросался на помощь матери. Я толкался, колотил кулаками ему в грудь:
- Не трогай ее! Уйди! Я ненавижу тебя!
- Что? – рявкал отец. – Ты на кого, щенок, полез?!
С этими словами он хватал меня за грудки, с силой отталкивая от себя. Я летел, ударяясь обо что придется – журнальный стол, стулья, стенку. Мама всегда боялась, что в один из таких полетов я ударюсь об острый край какой-нибудь мебели и умру. Поэтому она каждый раз меня заклинала:
- Сереженька, не лезь, сиди в своей комнате. Мне он ничего не сделает. А ты еще ребенок совсем, пожалей себя.
- Мама, если он меня убъет, его посадят, и он больше не будет тебя мучить.
Мама плакала, целовала меня в русую макушку и добивалась от меня обещания, что я больше не буду лезть под горячую отцову руку. Я клялся и божился, но каждый раз забывал наказ матери и вновь и вновь бросался на пьяные амбразуры.
Натешившись так часа два, отец уставал и уходил на кухню. Сидя за столом с безвольно поникшей головой, он еще долго ругался, матерился и харкал себе под ноги прямо на кухонный пол.
Мы в это время зализывали раны. Мама плакала, пила корвалол, зашивала халаты и ночнушки. Я измочаленный и выпотрошенный до самого дна, лежал на кровати. Часто я отправлялся в школу, не выучив уроков. Учителя ругали меня. Я не оправдывался, опуская взгляд в пол, и оттого заимел репутацию смышленого лоботряса.
Я рос, вместе со мной рос пьяный гнев отца.
- Я убью его, - шептал я.
- Что ты, сынок, не говори так! Даже думать об этом не смей!
Мама держала руками мою голову на груди и наглаживала по волосам.
- Я убью его, - повторял я монотонно.
- Если ты сделаешь это, то тебя посадят, а я умру, - просто и обыденно отозвалась мама.
И я поверил ей.
Я мысленно замахивался над отцовой спиной воображаемым ножом, но рука так и не опустилась. Одному Богу известно, из каких глубин измученного сознания выползла жалость. Стало до соплей жалко себя, маму, да и его, то бишь отца, тоже.
Я плакал, молча, еле сдерживая рыдания, засыпал с мыслью, сколько же нам еще терпеть.
Для мамы он не закончился и через двадцать лет.
В назначенный врачом срок отца выписали из наркодиспансера. Придя домой, будто вынутый из волшебной купели, он долго не мог пристроить себя и маялся от безделья. Не придумав ничего лучше, целыми днями он сидел на диване и смотрел телевизор. И это было хорошо. Всем было хорошо, особенно маме.
Прошел месяц, потом другой. Мать боялась и ждала, когда отец снова запьет. Но он смотрел телик и не пил. Потом и год прошел, и начался второй трезвый год. Это было похоже на реальное чудо. Я никогда не верил в чудеса, но пришлось. Родительская жизнь налаживалась, входила в русло обычного пенсионерского бытия, размеренного, неторопливого, разбавленного посещениями поликлиник. Теперь уже казалось, что так было всегда, и не было тридцати лет бесноватого мучительного забытья.
Я приходил в родительский дом чаще, чем раньше. Расслабился душой и не бежал прочь. Я чувствовал себя так, будто внутри меня прошлогоднюю бурую листву разгребли руками в стороны, и на серой земле появилась новая молодая поросль, еще даже не зеленая, а желтоватая, нежная, свежепахнущая.
В отцов день рождения я зашел поздравить его. Принес подарок, обнял отца, приземистого и постаревшего, и мозг мой прожгла мысль:
- Я люблю тебя…
Но вслух этого я так и не сказал.
Ума не приложу, что должен чувствовать человек, плюющий на лестницу по пути на работу, буквально в двадцати метрах от рабочего места. Я же, видя на своем пути эти омерзительные склизкие шлепки, чувствую непреодолимую брезгливость, и никто не знает, каких неимоверных усилий стоит мне смотреть под ноги, преодолевая и успокаивая рвотный рефлекс. Не смотреть под ноги я не могу, потому как мысль о том, что я раздавлю ботинком этот клочок слюны и соплей и вымараюсь, парализует мой мозг. Потом вы узнаете причину моей гипертрофированной брезгливости.
Мы идем по мартовскому подмерзшему тротуару, в руке моей пакет, туго набитый баночками с едой, сахаром, чаем, сменным бельем. Я иду широким шагом, волнуюсь немного, но виду не подаю. Следом за мной семенит мама, запыхавшись и заметно нервничая.
- Сереженька, иди чуть помедленнее, немного дух переведу, малыш.
Я улыбнулся и сбавил шаг. Малыш! Если учесть, что малышу уже без малого тридцать пять лет, звучит забавно.
Мы подошли к убогой двухэтажке сталинской послевоенной постройки. Углы здания были обиты, штукатурка отваливалась, местами обнажая темно-серые шлакоблочные стены. Окна дома были закрыты покрашенными в белый решетками. Наркологический диспансер.
Я не знал, что увижу внутри, а главное – кого. Идти не хотелось. Внутри снова сжался нервный ком, от которого, как в детстве, тело цепенело и напрягалось в ожидании нападения.
В то время, когда отец понемногу начал превращаться из любимого папочки в источник опасности, мне было двенадцать лет. Звук по-особому поворачиваемого в замке ключа означал готовность номер один. Уже только по этому звуку я мог безошибочно определить примерный масштаб бедствия.
Удачей у нас с мамой считалось, если отец напивался до отключки и падал на пол прямо в коридоре. Это означало относительно спокойный вечер, если не считать храпа и запаха перегара. Началом плохого сценария был звучащий из коридора пьяный рык:
- Ну что, падлы, попрятались?
Невысокий, коренастый, с крупными чертами лица и сжатыми кулаками, он вваливался в комнату, где сидела мама.
- Эй, ты, сука, что молчишь? Телевизор смотришь? Я тебе щас дам телевизор! Я тебя щас на куски порву!
И рвал. Он рвал на матери халат или ночную рубашку, обнажая беспомощную грудь. И без того измотанная за день мама отбивалась, защищая себя изо всех сил, а он все тянул и тянул к ней свои большие ладони.
Я выбегал из соседней комнаты и бросался на помощь матери. Я толкался, колотил кулаками ему в грудь:
- Не трогай ее! Уйди! Я ненавижу тебя!
- Что? – рявкал отец. – Ты на кого, щенок, полез?!
С этими словами он хватал меня за грудки, с силой отталкивая от себя. Я летел, ударяясь обо что придется – журнальный стол, стулья, стенку. Мама всегда боялась, что в один из таких полетов я ударюсь об острый край какой-нибудь мебели и умру. Поэтому она каждый раз меня заклинала:
- Сереженька, не лезь, сиди в своей комнате. Мне он ничего не сделает. А ты еще ребенок совсем, пожалей себя.
- Мама, если он меня убъет, его посадят, и он больше не будет тебя мучить.
Мама плакала, целовала меня в русую макушку и добивалась от меня обещания, что я больше не буду лезть под горячую отцову руку. Я клялся и божился, но каждый раз забывал наказ матери и вновь и вновь бросался на пьяные амбразуры.
Натешившись так часа два, отец уставал и уходил на кухню. Сидя за столом с безвольно поникшей головой, он еще долго ругался, матерился и харкал себе под ноги прямо на кухонный пол.
Мы в это время зализывали раны. Мама плакала, пила корвалол, зашивала халаты и ночнушки. Я измочаленный и выпотрошенный до самого дна, лежал на кровати. Часто я отправлялся в школу, не выучив уроков. Учителя ругали меня. Я не оправдывался, опуская взгляд в пол, и оттого заимел репутацию смышленого лоботряса.
Я рос, вместе со мной рос пьяный гнев отца.
- Я убью его, - шептал я.
- Что ты, сынок, не говори так! Даже думать об этом не смей!
Мама держала руками мою голову на груди и наглаживала по волосам.
- Я убью его, - повторял я монотонно.
- Если ты сделаешь это, то тебя посадят, а я умру, - просто и обыденно отозвалась мама.
И я поверил ей.
Я мысленно замахивался над отцовой спиной воображаемым ножом, но рука так и не опустилась. Одному Богу известно, из каких глубин измученного сознания выползла жалость. Стало до соплей жалко себя, маму, да и его, то бишь отца, тоже.
Я плакал, молча, еле сдерживая рыдания, засыпал с мыслью, сколько же нам еще терпеть.
Для мамы он не закончился и через двадцать лет.
В назначенный врачом срок отца выписали из наркодиспансера. Придя домой, будто вынутый из волшебной купели, он долго не мог пристроить себя и маялся от безделья. Не придумав ничего лучше, целыми днями он сидел на диване и смотрел телевизор. И это было хорошо. Всем было хорошо, особенно маме.
Прошел месяц, потом другой. Мать боялась и ждала, когда отец снова запьет. Но он смотрел телик и не пил. Потом и год прошел, и начался второй трезвый год. Это было похоже на реальное чудо. Я никогда не верил в чудеса, но пришлось. Родительская жизнь налаживалась, входила в русло обычного пенсионерского бытия, размеренного, неторопливого, разбавленного посещениями поликлиник. Теперь уже казалось, что так было всегда, и не было тридцати лет бесноватого мучительного забытья.
Я приходил в родительский дом чаще, чем раньше. Расслабился душой и не бежал прочь. Я чувствовал себя так, будто внутри меня прошлогоднюю бурую листву разгребли руками в стороны, и на серой земле появилась новая молодая поросль, еще даже не зеленая, а желтоватая, нежная, свежепахнущая.
В отцов день рождения я зашел поздравить его. Принес подарок, обнял отца, приземистого и постаревшего, и мозг мой прожгла мысль:
- Я люблю тебя…
Но вслух этого я так и не сказал.