"Купание ведьм". Глава 5

Этот канал посвящён детективному роману "Купание ведьм". Я - его автор Алексей Буларин.

Предисловие | Главы 1 и 2 | Глава 3 | Глава 4

5.

Моё детство прошло в Петербурге, на Литейном. Своих родителей я не помню, -- они работали в Лондоне и погибли, едва мне исполнился год. Меня усыновил друг отца генерал Безсонов, мрачноватый бездетный вдовец, большой знаток человеческих душ. Я знал, что он служит в разведке, но идти по его стопам даже не думал. Это ремесло казалась мне тёмным, а счастье виделось в блестящей жизни гвардейца. Безсонов лишь пожал погонами, узнав об этом, и отдал меня в Пажеский корпус; оттуда лежала прямая дорога в гвардию.

Мои воспоминания о Корпусе ярки и несколько тривиальны. Дикие выходки старших курсов, переполненные небом высокие окна, золотые галереи дворцов… Многие выпускники расскажут вам примерно то же. Я преуспел в атлетических занятиях и тактике. В бесконечной библиотеке Корпуса перечёл всё, что относилось к войне. Ночные бдения с фонариком не прошли даром -- ко мне приклеилось прозвище Богомол, от которого уже никогда не избавлюсь.

Как-то раз в летнем лагере, где мы, юные пажи, изнывали от скуки и свежего воздуха, в одном французском журнале я нашёл статью о Чингисхане. Впервые я прочёл о нём что-то хорошее, и тотчас он стал моим кумиром. Я разглядел его в степном полынном ветре, в медном сиянии скул, в блеске отваги и Вечного Синего Неба. Жизнь императора монголов казалась мне загадкой, а смерть увела его тайну в вечность, ведь никто не знает, где покоится его прах. Я поклялся найти его могилу.

Правда, с этим пришлось подождать.

После окончания Корпуса меня определили в лейб-гвардии Финляндский полк. Мы стояли в Петербурге, дни летели быстро и легко. Скачки, актрисы, липкие перья перепаханных душных перин, пустые ненужные ссоры. Так я встретил тот июльский вечер, что резко повернул мою жизнь.

Накануне в Красном Селе я стрелялся с одним бретёром. Из-за чего возникла драка, под утро уже никто не помнил, но всем повезло – он выжил, я остался цел, дело замяли. Мой товарищ поручик Виленский увёз меня к себе в поместье, где собралось человек десять гостей. После ужина затеяли покер. Молодой атташе британского посольства проиграл мне и, к всеобщему изумлению, отказался платить. Случай признали диким, выход один – поединок. Англичанин не отказался, но забегал, запаниковал, и слух обо мне как о страшном убийце дипломатов достиг полкового начальства. К месту поединка, на берег местного озера, которому никто не удосужился придумать название, он не явился. Зато пришёл начальник штаба капитан Бикреев, друг моего отца и мой давний учитель, и прочитал мораль:

-- Один модный германский писатель сказал, что для счастья нужны две вещи: метко стрелять и знать истину. С первым ты, считай, справился. Теперь узнай второе.

Меня сослали в армию, в Читу. К обычному спутнику военной службы, однообразию, прибавилась долгая протяжная тоска. Я забросил карты и принялся изучать характеры моих новых товарищей, используя науку физиогномику, которую в детстве получил от генерала Безсонова. Раньше это знание помогало мне за карточным столом, а нынче весь гарнизон стал прочитанной газетой. Увы, никто из офицеров не сулил ни серьёзной опасности, ни какой-либо пользы, и вообще казалось, что России ничто не угрожает, кроме невежества и бомбистов. Со скуки чуть не женился, но невесте подыскали более выгодную партию, нежели бедный армейский поручик. В сонной, степной, диковатой Чите, перед которой меркнет лермонтовский Кавказ, я ужаснулся Востоку с его бесконечной пустотой, и почему-то полюбил её всем сердцем, а разум быстро нашёл иные занятия, достойные благородного мужа: я вспомнил о книгах; у старого учителя Матвея Ильича Котейкина, полжизни проведшего в Киото, брал уроки японского языка; лама Бадаршá учил меня монгольскому. Проснулась моя детская мечта – найти погребение Чингисхана, и через два года, отбросив тупое автоматическое существование, к которому склонял рок событий, я с лёгким сердцем подал в отставку.

По возвращению в Петербург я поступил на исторический факультет, окончил его и был оставлен для получения профессорского звания. Мой друг, буддийский учёный Агван Доржиев, укорял меня за поспешность, с которой я оставил Читу, и советовал съездить в Агинский дацан. Там, недалеко от родины Чингисхана, я провёл пару месяцев. Один бурятский лама вызвался проводить меня в тибетский монастырь, где, по его словам, Чингисхан однажды провёл зиму. Лама предупредил, что попасть туда почти невозможно – царство, на чьей земле стоит обитель, воюет со всем миром, и всё-таки с приходом лета мы двинулись в путь. К нам присоединился Серёжа Пыльцов, мой однокашник по Корпусу.

Маульбек – так называлась эта крепость на верхушке горы где-то между Индией и Тибетом. Шли долго. От увешанных оружием всадников, то ли солдат, то ли бандитов, удалось отделаться – кто-то брал серебряные монеты, кто-то поленился усомниться в том, что мы пакистанцы. Но эти испытания были не столь неожиданными, как то, что встретило нас в конце пути.

Обитель сияла будто золотой слиток под охраной четырёхрукого Будды, у ног которого как прежде суетилась человеческая страсть. Настоятель монастыря, розовощёкий мастер лет ста от роду, принял нас на вершине у живописных руин. Вместо приветствия он хлёстко врезал в лоб сначала мне, потом Пыльцову. Я упал, а Серёжа остался на ногах и принял боксёрскую стойку. Через минуту его со смехом прогнали обратно в мир, где несгибаемость под ударами истины считается добродетелью.

Я многое слышал о жестоких монастырских нравах, однако на деле они оказалось даже мягче обыкновений Пажеского корпуса. Работали с утра до ночи. Каждый день по нескольку раз я провожал на гору доброго старого ослика, тащившего ценный груз -- то бочку с водой, то дрова. Иногда, по наитию, мастер собирал монахов для короткой проповеди. Он говорил на тибетском, который я почти не знал, но странным образом понимал каждое слово. В те полные безмятежности дни лишь одна мысль меня тревожила – страшно было подумать о том, что рано или поздно придётся покинуть монастырь. Увы, ждать оставалось недолго: в одно холодное синее утро мастер позвал меня к себе и сказал, что у меня опасный, но весьма благородный путь, а его помощь больше не требуется.

Я вернулся в Петербург на исходе рождественского веселья. За столом, под рюмку водки, отец раздражённо бросил, что микадо подцепил у англичан новую болезнь – геополитику. Война Японии с Россией теперь неизбежна, и мы к ней не готовы.

Через месяц японские миноносцы торпедировали наши корабли. Ко мне на кафедру заглянул капитан Бикреев. Он пришёл до рассвета, зная, что я всю ночь просидел над книгами, и никто не помешает нам говорить. Он искал сведений о японцах, готовясь отправиться в Порт-Артур заместителем начальника разведки, и сетовал на то, что наши генералы не потрудились узнать о Японии больше, чем написано в бульварных газетах. Конечно, он вспомнил о секретной экспедиции в Тибет, где я участвовал как переводчик, и спросил, не желаю ли послужить всерьёз? Я поймал себя на том, что меньше всего хочу состариться в запылённом архиве, или объясняя студентам, что Чингисхан предпочитал кобылье молоко, а не кровь христианских младенцев. В общем, я ответил:

-- Почему нет?

И вот -- эшелоны, вокзалы, Байкал, и зелёные меланхоличные сопки, и горячий ветер в лицо. Первое время я служил при штабе армии, поскольку выяснилось, что ни один офицер не понимает язык врага, а в начале августа получил командировку в Амурский казачий дивизион. Предстоял рейд по тылам японцев, чтобы разведать позиции, взять языков или допросить пленных на месте. Меня отправили с назначенными в эту вылазку казаками. Под вязким муссонным дождём наша сотня попала в засаду, увязла в грязи. Назад вернулись только десять человек, с пленным японским майором и свинцовыми подарками от микадо; моя порция застряла в правой ноге.

Вскоре я получил орден и хвалебную заметку в газете. В иркутский госпиталь ко мне приехала юная красавица Маша, библиотекарь из Петербурга. Мы не были близки до этой встречи. Нас повенчали жёлтым октябрьским утром в Иркутске.

Тем временем Бикреев быстро поднялся по службе. Я перешёл под его начало просто и легко, будто свернул с Фонтанки на Невский. К моим учёным занятиям прибавились разведывательные курсы Генштаба и новые задачи, не всегда связанные с археологией. Потом началась Великая война, и Петроград оказался переполнен солдатами и железным, как белая ночь, предчувствием.

Работы прибавилось – новой работы, в которую я понемногу начал вникать. Меня отправили на Восток, где я и просидел почти всю войну, до октября семнадцатого года. Обошлось без оглушительных подвигов и стрельбы — я работал на подхвате, передаточное звено, один из часовых винтиков разведочной службы империи. Формально я трудился в университете, а на деле воровал одну свою жизнь у другой, меняя науку на разведку и обратно. Стóит ли удивляться, что везение учёного осенило меня только раз. Это было в Китае, в пустыне Такла-Макан. Отправиться туда посоветовал мой учитель и друг Лао Ши, профессор из Шанхая; он полагал, что в древнем, как вода, оазисе Черчен погребена библиотека, которая изменит представление Европы об истории. Мнение Лао Ши дорогого стоило, учёные со всей Европы ездили к нему за консультациями. Заодно в том тихом краю назначили встречу с нашим агентом, мне предстояло переправить его в Россию.

Раскопки пошли из рук вон плохо. Дизентерия, лихорадка, заболели пять человек. Две недели мы копались в пыли и прахе, едва держась на ногах и ожидая обещанную стариками пыльную бурю, когда среди древних руин мне в руки попала средневековая рукопись. Лист золотисто-жёлтой бумаги, сложенный гармоникой в тридцать шесть сгибов, сохранился очень хорошо. Он был покрыт каллиграфическим старомонгольским письмом, начертанным тонкой кисточкой с отлично сохранившейся пурпурной краской. «Сказание о великом камне Идоган», так называлась книга. Идоган, или удаган – монгольское название шаманок, имеющих дело с силами природы, но продвинуться дальше названия не удалось: текст оказался шифрованным, ничего не понять.

Агент между тем пропал, не явился. Прождав его положенное время, я отправился в Шанхай. Лао Ши подтвердил мою догадку – книга написана в тринадцатом веке, возможно, сразу по смерти Чингисхана. Вместе мы подобрал ключ к шифру и, прочитав пару страниц, остолбенели: рукопись подробно рассказывала о последних днях властелина Великой Степи и его драгоценном мистическом камне.

Острый аромат открытия повис в воздухе, но славе пришлось подождать. В Шанхай прилетала весть о большевистском перевороте в России. Я оставил рукопись профессору и поспешил на поезд, надеясь вернуться в Шанхай с семьёй через месяц.

На железной дороге творился дикий бедлам. Нет угля, в вагонах не протолкнуться, куда-то постоянно исчезают паровозы, приходилось ждать сутками. В последний раз я застрял в Колпино. Вокзал выглядел на редкость грязным, как будто специально кто-то уродовал скамейки, бил стёкла, коптил потолок и ломал стойку буфета. Вокруг бродили нечеловечески бессмысленные рыла; я не видел такие даже в глухих деревнях, где всё замешано на инцесте. Чем ближе к Москве, тем больше становилось таких физиономий, а между Москвой и Городом их стало невозможно много. Все они ехали в столицу. Время от времени я ловил на себе их взгляды. В них зияла не то чтобы ненависть, и не то чтобы алчное любопытство, а библейское "мене, текел, упарсин". Куда подевалась обычная публика вокзалов -- зажиточные крестьяне, хлопотливые мещанки с их корзинами, подпитыми мужьями и розовощёкими детьми? – спрашивал я себя, и вот, наконец, увидел. Они жались по углам в переполненном зале, с опустошёнными котомками и распоротыми чемоданами. Заметив мой ошеломлённый взгляд, ко мне подошёл и попросил папиросу мужчина лет пятидесяти, без шапки, в пальто с оторванным воротом. По его правой скуле разливался синяк.

-- Вы бы лучше переоделись, -- негромко сказал он. – Сильно рискуете.

-- Потерплю, в Городе переоденусь.

Мужчина усмехнулся.

-- В Городе вы и пяти минут не проживёте. Право, оденьтесь попроще.

Что-то меня заставило поверить ему. На привокзальном пятачке я выменял свои рукавицы на шинель неопределённого цвета, сбитые всмятку сапоги и драную папаху. Наконец подоспел поезд, я запрыгнул в тёплый переселенческий вагон, растолкал спящую шантрапу, свернулся клубком и сразу уснул.

И вот Город. Вокзал. Только здесь до меня дошло, насколько ценным был совет случайного знакомца. По перрону ходили серые сгорбленные шайки, по пять-шесть рыл в каждой. Хорошо одетых пассажиров они сразу отсекали от толпы и уводили куда-то вперёд, за вагоны. Незамеченный, я быстро вышел в Город. Точнее, в то, что осталось от него.

Петроград вымер. Город лежал безмолвный, гулкий, серый. Редкие голоса – чьи-то пьяные выкрики и резкие фронтовые команды. Дорога от вокзала, Невский и Литейный были кое-как прибраны, хотя и пусты насквозь, но стоило заглянуть под арку – и сердце застывало от заброшенности. Грязная, изломанная, с яростью выброшенная из окон мебель в тёмных колодцах дворов, кровавые подтёки на стенах, и закрученный в жгут шёлковый галстук, втоптанный в серый снег... Здесь случилось что-то страшное, внезапное. Смерть накрыла мой прежний мир, как наводнение спящую деревню.

До нашего дома я добрался пешком, встретив только одного пугливого прохожего да пару машин с передвижным революционным адом. Дом изменился, притих. Дворника нет, ворота нараспашку. Дверной замок разомкнут, квартира пуста, всё перевёрнуто. Я пошёл к соседям, Виноградовым. Та же картина. Тошнотворно лоснились мутные бурые лужи на затоптанном полу.

Наконец показался дворник. Его мелкие глазёнки блестели в заплывшем кустистом лице, их выражение показалось мне дружелюбным.

-- Ф-фуы, -- произнёс он, сопя мясистым носом. – Безсоновы, что ль?

-- Где? – спросил я.

Дворник повернулся спиной и пошёл вниз.

-- У тётки, -- бросил он через плечо.

Трактиром «У тётки» отец называл конспиративную квартиру, скромнейший подвальчик на Малой Конюшенной, куда он наведывался редко, исключительно для того, чтобы напиться без свидетелей. Значит, семья там.

Меня встретила холодная квартира с запиской на столе: «Андрей, жду тебя в Мариинской больнице. Несчастье. Отец». Я побежал обратно на Литейный.

Отца я почти не узнал – его лицо утонуло в бороде, на нём был какой-то армяк и цыганского вида шапка. Он рассказал, что в ночь, когда большевики проникли в тихий, оставленный без охраны Зимний дворец и арестовали Временное правительство, в городе началась повальная резня. Убивали русских. За ночь вырезали полгорода, через два дня трупы побросали в Неву. К счастью, Бикреев предупредил его, и они съехали ещё днём, но всё же не убереглись. За сутки до моего приезда Маша и сын Юрка попали в бандитскую перестрелку на улице. Раны оказались тяжёлыми.

В больнице не нашлось медикаментов. Я побежал в аптеку. Приказчик отказался от денег. Я стащил с пальца перстень, отцовский подарок, и вручил ему. Драгоценный свёрток с лекарствами уже оказался в моих руках, когда вошли три немолодых матроса. Господа пассионарии жаждали морфию. Не знаю, насколько чудодейственны были микстуры в моих руках, но когда они попытались их отобрать, я застрелил всех троих.

Через полчаса в больницу вбежали семеро красных мстителей с винтовками наперевес. Отец их отвлёк, а я вышел через чёрный ход и на извозчике доехал до Каменного острова – там стояла наша дача, большевики ещё не разведали. Утром явился Бикреев с новыми документами. По его словам, отца арестовали, держат в «Крестах».

Вечером я вернулся в палату к родным. На рассвете умерла Маша. Юрка ушёл вслед за ней. Отец скончался на десятый день, не выдержав допросов.

Сороковины отметили на даче. Приехал Бикреев. Следом по сумеркам подтянулись ещё четыре гостя. Кого-то я знал хорошо – например, Пыльцова, кого-то хуже, но все мы были учениками одного гуру. Под утро зашёл разговор о том, как жить дальше. Бикреев сказал, что в стране начинается движение против большевиков. Наиболее преуспели в этом Юг, Поволжье, Урал и Западная Сибирь, и готовы ли мы помочь святому делу? Так появилась «Арго» -- сеть из пяти учеников генерала Бикреева.

Одним из центров сопротивления был Омск. Мне поручили внедриться в местную тайную организацию – Бикреев хотел получать сведения из первых рук.

Я приехал в этот русский Каракорум[1] с его верблюдами и ветрами в самом начале марта восемнадцатого года. Омск давно казался мне третьей столицей Российской империи -- великая мантра «Ом» со славянским суффиксом удачно характеризует мир к востоку от Волги, однако нынешний Омск мало располагал к фонетическим аллюзиям. На первый взгляд всё было как прежде, до перемен, но теперь повсюду маялись толпы отверженных. Вчерашний цвет нации неохотно отступал по железной дороге к Тихому океану, задержанный в пути безденежьем и спокойной, как смерть, надеждой. Время от времени ползли слухи о приезде в город очередного взбешённого политика, оставшегося не у дел в столицах, и разговоры о неизбежном восстании оживляли умных изящных женщин с ранними морщинами на лицах и безработных мужчин с офицерской выправкой и едкой фронтовой пустотой в глазах.

Я снял комнату неподалёку от Казачьего собора, в крепком доме с белыми ставнями. Домом владел штабс-ротмистр Фелицын, бывший читинский жандарм, ушедший от расправы в семнадцатом году, когда освобождённые уголовники кромсали на куски его коллег и начальников. С молодой женой и тремя сиамскими котами он обосновался в Омске на квартире сестры, уехавшей с мужем в Америку. Ротмистр не настаивал на оплате, стесняясь роли домовладельца и понимая, что карманы мои пусты. В первое время я пытался заработать частными уроками, но голодная профессура сбила цену до неприличия, и тут я вспомнил, что декреты Совнаркома не отменили покер. Самые крупные ставки делали в гостинице «Россия», и я пошёл туда.

Гостиница кипела по ночам. Погоду за игорным столом делали местные блатные, по наивности убеждённые, что западнее Урала живут одни растерянные фраера. Моя удача стала поперёк их простой картины мира, и однажды тихим звёздным вечером они решили меня проучить. Подобного идиотизма я не встречал с тех времён, когда за мной по улочкам Киото топали взмокшие агенты кэмпейтай. Омские фартовые битых пять часов следили за мной, как дети, хором сопровождали в уборную и даже не спросили себя, зачем после игры я отказался от пролётки и пешком отправился по мосту через Омь. Несчастным осталось только одно – ловить пули. Вернувшись домой и, как обычно, положив револьвер на тумбочку, я заметил по взгляду Фелицына, что он всё понял. Ротмистр угостил меня водкой и рекомендовал сменить компанию, между прочим заметив, что на квартире его приятеля, поручика Смеловского, играют немного скромнее, зато честно. Так я получил рекомендацию в подполье.

Смеловский сочинял стихи в манере Тиртея, столь же яростные и плохие, и под видом литературного общества сколотил военный клуб. Его завсегдатаи имели разные литературные пристрастия и политические взгляды, но все до одного ненавидели большевиков. Впервые после Японской войны я очутился в офицерском обществе, но быть откровенным, как в былые годы, уже не мог. Своим новым друзьям я рассказал о себе многое, кроме одного -- что по роду занятий я не только учёный, пробавляющийся карточной игрой. Уроком послужил бывший контрразведчик, которому Бикреев устроил побег из казанской ЧК. Спасённый исповедался об этом на собрании подпольщиков, где проверяли новичков; его сочли агентом красных и по-тихому, на всякий случай, закололи. Так, чужой среди своих, я встретил те шальные июньские дни, когда бывшие чехословацкие пленные подняли мятеж на железной дороге, и на русском просторе за Волгой вспыхнула Внутренняя война.

Вместе со Смеловским я отправился в Самару, к полковнику Каппелю, о котором Смеловский отзывался самым лестным образом. Мы немного побегали с винтовками по горячим татарским полям, скоро взяли Казань, где большевики бросили царский золотой запас. В городе меня нашёл Бикреев. Как обычно, он был информирован от и до, формально оставаясь лишь преподавателем в военной академии. Потом власть захватил Колчак, и Бикреев посоветовал мне вернуться в разведку, там отчаянно не хватало кадров. Я не нашёл причин отказаться.

В новой столице, Омске, я сразу получил новое здание и отправился на Восток. В разъездах прошёл почти год. Тем временем Колчак уволил прежнего начальника разведки с его фантазиями вместо информации. На его место назначили сухаря и прагматика Бикреева, и осенью девятнадцатого он приказал мне вернуться из Монголии, где я тогда работал, в Россию. Нужно было срочно наладить сообщение с нашей агентурой за линией фронта, в войсках большевиков.

Первым делом я наведался в Челябинск. Там, в штабе Пятой армии, работал агент «Соловей» -- мой старый приятель Серёжа Пыльцов. Он молчал уже месяц, отправленные к нему связные пропали без вести. На дворе стоял октябрь, русское межсезонье с его серыми дождями и пустотою, пробирающей до костей. Я нагрянул к Серёже поздно вечером без предупреждения, когда он вернулся со службы в свою роскошную холостяцкую квартиру и едва закончил разговор с яйцеголовым комиссаром в дымчатых очках, задушевно обращаясь к нему «товарищ Грызоватый». Когда красный убрался вон, мы обнялись и немного выпили. Серёжа, обладавший превосходным драматическим тенором, сел за рояль и исполнил арию Германа -- «Что наша жизнь? Игра!..» Повеяло ностальгией -- десять лет назад в Киото он использовал арию как знак, что надо срочно паковать клиента. Помню, было это в одну из прелестных ночей декабря, когда снежинки так легки, а Луна чиста, будто взгляд бодхисатвы. Мы вычислили и тихо спеленали предателя, накрыв заодно явочную квартиру СИС. Всего через три часа на квартиру явился британский связной. Серёжа встретил его со всем славянским радушием, напоил, сыграл и спел, и вскоре гость уже плыл в трюме рыбацкого судна в сторону нашей границы.

Да, всего лишь десять лет назад… И вот – неприютный Челябинск, полный тёмной, глухой ко всему русскому силы. Ненадолго, всего на полчаса разбавив этот мрак, на звуки рояля заглянула соседка, миловидная щебетунья из какого-то машбюро. Мы принялись танцевать, и вдруг, без всякого видимого повода, меня накрыло дурное предчувствие. Я не верил ей, не верил Пыльцову, наша вечеринка показалась мне спектаклем. Когда соседка ушла, я понял: ария Германа – сигнал о появлении связного из-за линии фронта. Соседка уже позвонила в ЧК, а Пыльцов попытается меня задержать.

Нет ничего хуже, чем когда друзья заставляют выбирать между предательством и долгой мучительной смертью. Я выбрал третье: свернул ему шею. Затем проверил ящики письменного стола. Похоже, Пыльцов совсем расслабился: под замками, для которых и ноготь отмычка, он хранил списки нашего подполья в Челябинске. Десять фамилий были перечёркнуты красным карандашом с пометкой «сделано» и датой ареста – он сдавал наших людей экономно, по одному, будто выгадывал время. Я помянул Серёжу рюмкой водки и сбежал по лестнице во двор, где едва не столкнулся с оперативной группой чекистов на грузовом «Паккарде», подкатившем к парадному.

Когда я дошёл до вокзала, всё уже было оцеплено, по городу рассыпались патрули. Оставалось только залечь в городе. В списке местных партизан, уцелевших от арестов, я выбрал одного, бывшего гвардейца. Он жил в кривом домишке на берегу Миасса, где его, раненого, приютила местная вдова. Мы выпили чаю, затем он попытался меня убить, но ближе к рассвету гвардеец очухался и наконец поверил моим словам. Вечером у него собрались пятеро подпольщиков, все кто уцелел после арестов. Среди них оказался машинист из местного депо, жилистый дед с прокопчёнными висячими усами и бешеным взглядом. Он поведал, что накануне красные захватили наш бронепоезд, чудо британской техники. Броневик стоит на семафоре под охраной десяти бойцов и готов отправиться в путь хоть сейчас. Мы поехали туда, полагаясь на единственный козырь -- внезапность.

Прошло удачно, не считая того что двое наших погибли, и я схлопотал пулю в плечо. За линией фронта мы подняли русское боевое знамя и вскоре сошли на омский перрон. Дальше – допрос в контрразведке, звонок от Бикреева, операционный стол. Руку спасли.

В госпитале я получил второй орден и первый отпуск. Когда ушли официальные генералы, в палату ввалились поручик Смеловский и ротмистр Фелицын. С собой они принесли новую кожаную униформу, -- должно быть, ограбили какого-то баталёра. Моя одежда сгорела в госпитальной печи, так что пришлось облачиться в этот наряд. Перед самой отправкой я получил на складе щёгольскую форму офицера эскорта главнокомандующего. Надену её в праздном богатом Иркутске, чтобы не отличаться от других.

[1] Каракорум — столица Монгольской империи в 1220—1260 годах.