"Тебя прощают, Аннушка!"

— Тогда потрудитесь получить, — сказал Азазелло и, вынув из-под пальто литровую банку с подсолнечным маслом, протянул ее со словами: — Да прячьте же, а то прохожие смотрят.

— И если я все сделаю как надо, — с надеждой воскликнула Аннушка, — если всё пройдёт как по маслу, то меня простят?

— Да уж будьте покойны! — Заверил Азазелло. — Сразу после бала замолвлю за вас словечко. И больше вам никогда не будут подавать этот красный мешочек.

Аннушка заплакала.

А вечером напилась самогона и долго сидела на общей кухне хорошей квартиры № 48, бормотала себе под нос, мотая головой, неразборчивое и непонятное соседям:

— …Бывало, шла походкой чинною

На шум и свист за ближним лесом.

Всю обойдя платформу длинную,

Ждала, волнуясь, под навесом…

Совсем уж засыпая, валилась головой на стол, и всем в кухне делалось страшно при взгляде на нее — почему-то виделась на нечистой клеенке голова — будто отрезанная — с тяжелыми косами и вьющимися волосами на висках, а на лице, с полуоткрытым ртом, застывшее странное, жалкое в губах и ужасное в остановившихся незакрытых глазах, выражение.

"Красный мешочек... всхлипывала Аннушка во сне. Как же это я оплошала, барыня вы моя Анна Аркадьевна... Красный мешочек-то я вам и забыла положить..."